Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 60)
— Н-на, сука! — пнув пяткой по голове представителя недостающего звена, надумавшего было подняться, снова укладываю его в нокаут, стараясь не думать о возможных последствиях. А они, последствия, могут быть потом с разных сторон….
Наскоро, секунд за десять, домывшись, оборачиваюсь в поясе полотенцем и выхожу, не вытираясь, прихватив с собой стопку чистой одежды.
Одевшись в спальне, хотел было подождать соседей по комнате, чтобы всё-таки расставить точки в наших непростых отношениях, но…
— Ты новенький, да? — засунув палец в нос и встав в дверях, уставился на меня мальчишка лет десяти с физиономией, напрашивающейся на плакаты о вреде алкоголизма и пьяном зачатии, — Мне физрук сказал за тобой сбегать, чтоб одна нога здесь, а другая там!
— Ну… пошли, — киваю я, стараясь не морщится досадливо. Чего уж теперь… момент упущен!
— Савелов, так? — стоя во дворе, физрук, набычившись, смотрит на меня, явно желая показать, кто есть ху в местной иерархии, — Слушай и мотай на ус, Савелов…
Если отбросить мат и угрозы, то на выходе я получил классическое «Вешайтесь, духи!».
— … дышать будешь через раз, и когда я скажу, ты меня понял, Савелов? Ну! Что молчишь?
— Понял, Валерьян Игоревич, — не спорю я, — всё понял!
— Ну смотри… — многозначительно протянул физрук, — я таких, как ты, умею укорачивать!
— Валерьян Игоревич! — к нему подбежала какая-то девочка, — Там мальчишки…
— Иди, — отмахнулся от меня физрук, теряя интерес, — и смотри, не попадайся мне на глаза!
Ну… я и пошёл. Стараясь не слишком отсвечивать, шатался по территории детдома до самого вечера, изучив все плакаты, стенгазеты и заборы, ну и, разумеется, по мере возможности, закоулки и возможные ходы отступления. Последнее, впрочем, скорее для галочки в графе «Я сделал всё, что смог», потому что местные дадут мне фору в сто очков и всё равно переиграют.
Детей по летнему времени немного, человек, может быть, двадцать. Заболевшие, проштрафившиеся, дежурные… кто есть кто, разбирать не стал, да и детдомовцы не лезут ко мне с общением. Последнее, к слову, не радует, такая вот незримая зона отчуждения говорит о многом.
Соседи по комнате и этажу будто испарились с территории, но вероятнее всего, просто отлёживаются где-нибудь в укромном месте, стараясь не попасться мне на глаза. Я не обольщаюсь, это ещё не победа, а всего лишь первый раунд, вечером будет второй, и что там дальше, Бог весть, но скорее всего, ничего хорошего.
Жара и собственные нерадостные мысли раскалили мою голову к вечеру до предела. Подумалось было сходить в медпункт, но вспомнил о безымянном психиатре, который всю медицину будет трактовать в однозначно невыгодном для меня направлении, и передумал. Чревато…
К вечеру вместе со всеми, но при этом отдельно, потянулся в столовую. Большое, типовое советское помещение, мало чем отличающееся от таковой пионерском лагере. Большая, намертво пропахшая комбижиром, кислой капустой и прочими вещами, которые без лишних слов говорят о том, что в СССР всё лучшее — детям!
Длинные столы, лавки, изрезанные и как бы не погрызенные поверхности. Впечатление не то чтобы гнетущее, но и не радостное.
Еда, впрочем, почти нормальная — классические серые макароны, невнятное, очень жилистое мясо в коричневом соусе, хлеб и компот из сухофруктов. Испортить такое почти невозможно, но нельзя сказать, что повара не старались.
Порции, впрочем, достаточно большие, и добавку желающим клали щедро. Желали почти все, и не ели даже, а жрали, что значит, не каждый день такой праздник, с добавками.
Задерживаться в столовой не стал и вышел, провожаемый взглядами так, что аж спину жжёт. Я и днём, пока шатался, почти никогда не был один. Всегда или кто-то в отдалении маячил, или физиономия в окошке, или на худой конец, ощущение буравящего спину острого взгляда.
Шаги, очень уверенные, и я бы даже сказал, хозяйские, нарочитые, я услышал издали. Усмехнувшись криво, поднялся с кровати, и, подхватив вафельное полотенце, в котором бережно завёрнут подобранный сегодня днём металлический прут, вышел в коридор.
Страшно… и откровенно говоря, до чёртиков! Ни в этой, ни в прошлой жизни я никогда так не боялся, как сейчас. Бывало всякое…
… но нет ничего хуже, чем малолетки, не имеющие по возрасту тормозов. Особенно если у некоторых — диагнозы…
Сейчас тот самый случай, когда ВСЁ хуже. Ситуация заведомо проигрышная, которою, наверное, невозможно просчитать логически. Слишком много переменных…
— Ковбой, бля, — хохотнул кто-то из подошедших, на что я невольно усмехаюсь. Ну да, похоже… одинокий ганфайтер против толпы, классика!
Здесь, правда, не пустыня и не улица в городке Дикого Запада, а не слишком широкий коридор, лампочки через раз над головой, и распахнутые двери спален, из которых кое-где торчат любопытные головы, жаждущие крови и зрелищ. А так один в один! Дух, так точно соблюдён…
— Ну что, — начал главный, крепкий парень в кепочке набекрень, перекидывая нож в руках.
— Ну что, сука… — повторил он, и миньоны, стоящие по бокам и за спиной, поддержали вождя репликами разной степени уместности.
Неожиданно он замолк, сдвинул кепку на затылок и прищурился неверяще.
— Моше? — неуверенно сказал он, — Даян?
— Ну, допустим, — отвечаю, и не думая расслабляться. Подходцы, они перед дракой всякие бывают… — Меня и так назвали.
— Ребята, ша! — нож исчез, как и не было, и вожак, не раздумывая, повернулся ко мне спиной, — Это Моше Северный! Сам!
[i]
Глава 16
Лишенцы
Собрались в старой, давно заброшенной кочегарке, проскользнув в низенькое, но довольно-таки широкое и невероятно грязное оконце, расположенное почти у самой земли. Я, всё ещё настороженный и не доверяющий никому и ничему, скользнул вслед за Бугром вперёд ногами, мягко приземлившись на нечистый, выщербленный бетонный пол с мелкой каменной и мусорной крошкой, противно зашуршавшей под ногами.
Щёлкнул выключатель, и грязная тусклая лампочка под самым потолком, закачавшись, осветила помещение неверным сумеречным светом, в котором мистических теней по углам и складкам пространства много больше, чем собственно света. Стены, покрытые въевшейся, не отмывающейся до конца угольной пылью и копотью, поглощают свет, искажая пространство так, что глаза постоянно обманывают разум, подкидывая то очертания несуществующей двери, то какую-нибудь арку или нишу, а то и гуманоидную фигуру, тревожно шевелящуюся в тенях.
— Неплохо, — сказал я, оглядевшись по сторонам и примеряясь задницей к старому дивану с полопавшейся от времени кожей и рыжим, проволочно-жёстким конским волосом, ещё с дореволюционных времён стремящимся на свободу.
' — Фальшиво' — оцениваю сам себя, оглядывая окружающую меня убогую обстановку более внимательно. Диван, очень массивный заслуженный стол, весь в ожогах и ножевых ранениях, несколько стульев, табуреток и лавок, да пара широких самодельных топчанов с матрасами, которые следовало бы сжечь из огнемётов, издали.
— А то! — радостно осклабился Бугор, мелком поглядывая, как в окошко один за другим проскальзывают старшие детдомовцы, — Хаза что надо! А главное, что директор с воспитателями — ни сном, ни духом! Свобода!
В том, что руководство детдома не знает о «малине» старших воспитанников, я сильно сомневаюсь. Все эти игры с заржавелым, давно не открывавшимся замком на двери, никогда и никого не обманут.
К тому же, каждый второй стучит на всех и вся, и, насколько я знаю, уголовная составляющая большинства воспитанников в этом начинании не особо мешает. Да и не стоит забывать, что они всё ещё дети, готовые за карамельку или за ласковое слово если не на всё, то на очень многое.
Ну и, скажем так, особые детки… не умственно отсталые, но на грани, да ещё, как правило, с проблемами в социальной составляющей, как это обычно и бывает. Они не всегда и понять-то способны, что выдали какую-то тайну… а глаза и уши, между тем, у них есть, а у воспитателей — опыт.
— В карты режемся по-взрослому, — продолжает хвастаться Бугор, — девок ебём!
— Кстати, — оживился он, достав папиросы и прикуривая с ненужной лихостью, будто курение невесть какой шик, которому положено завидовать по-чёрному, — хочешь? Угостим, ха-ха-ха…
— А чо? — нездорово оживился один из ребят, подавшись вперёд и потирая разом вспотевшие ладони, — Верка давно нарывается! Надо ей очко смазать, да выебать сучку!
— Насухую интересней! — заржал другой, и посыпались такие анатомические…
… и я бы даже сказал — скотские подробности, что стало не по себе, и сильно.
Вещами такого рода меня, казалось бы, не удивить, вырос я по сути в гетто, и насмотрелся, а тем более наслушался, всякого, и часто — без малейшего на то собственного желания. Откровенной грязи по возможности избегал, участвуя максимум в молодецких забавах «а-ля» драка район на район, да пару раз, по пьяной дурной лихости, участвовал в угоне машины, которую мы брали «покататься», бросая затем в соседних дворах.
Оставаться совсем уж в стороне от таких развлечений, если ты живёшь в гетто, и если весь город — гетто, опасней, чем не участвовать. Если ты не в стае, ты жертва, и точка!