Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 53)

Завтра мы поедем к отцу в больницу, и там уже, по его состоянию, видно будет, нужно ли придержать информацию на пару дней, или нет. Но честно говоря, не хотелось бы, это как раз та проблема, на которую нужно реагировать быстро… так или иначе!

Но тенденция пугает, и в случайные совпадения я не верю.

— Не положёно! — цербер, она же санитарка на входе, включила дуру, насмерть встав в дверях отделения и отчаянно тряся головой, — Нельзя!

— У вас же написано, что время для посещений… — мама в очередной раз воззвала к сумрачному разуму заслуженного ветерана швабры и утки, раскорячившейся в дверях отделения на манер хоккейного вратаря.

На лице санитарки — решимость стоять до конца, в глазах — ранняя, не по возрасту, деменция, и лёгкая сумасшедшинка, так что верится, эта не пустит! Руками вцепится, ногами… грызть будет, но враг, то бишь мы, не пройдёт!

— Ну вот же, читайте, — апеллирует мама с голосу отсутствующего разума, показывая на пожелтевший от времени листок на информационном стенде.

— Не положено! — и аж головой затрясла, отчего из-под старой, выцветшей от времени, насмерть застиранной косынки, выбилось несколько полуседых прядей волос, изрядно, как по мне, засаленных, и требующих мытья, — Я тута корячусь, а они…

… и тётка, не слишком ещё старая, понесла какой-то заслуженный бред, то бишь бред человека, который, с какого-то перепугу, возомнил себя Очень Важным Винтиком в системе советского здравоохранения.

— … зарплата ни о чём, — с трагичным надрывом выдохнула она, мешая запах больных зубов с пошлой валерианкой, которой ушлые советские алкоголики повадились маскировать выхлоп перегара.

' — Ах вот оно что…' — мы с мамой переглянулись с полным пониманием в глазах. На взятку человек напрашивается. На рубль, сунутый в кармашек нечистого халата с заискивающей улыбкой, на бутерброд с колбасой или пару пирожков…

— Так! — прервал я спич заслуженной дамы, озверев от дурного представления ничуть не шуточно, — Хватит! Мама, пусть она здесь воображает кем хочет — хоть главой здравоохранения СССР, хоть пограничником, поставленным на страже Родины! Пошли к главврачу! Не забыла, как заявления писать?

— Да чтоб вы подавились! — с ненавистью выплюнула санитарка, пинком распахивая дверь, — Мою за вами, скребу, и никакой благодарности! Сами бы попробовали вкалывать за такие копейки!

Угадал, получается. Но спорить, или рассказывать о том, что учение — свет, а не учение — чуть свет, и за швабру, не стал.

— Нельзя! — заявила полная, а скорее даже — статная медсестра у двери палаты…

… и меня аж триггернуло!

— Милиция опрашивает, — тут же пояснила она с интонацией завзятой сплетницы и блеском в больших красивых глазах, — подождите пока в коридоре, хорошо? Товарищ капитан попросил не мешать.

Ну, это-то хоть понятная причина… Не сразу, но меня отпустило, и недавнюю цербершу воспринимаю почти с юмором. С очень чёрным юмором…

Сложив сумки на широкий больничный подоконник, щедро даже не покрашенный, а кажется, облитый белой краской, встали, ожидая, пока мент закончит опрашивать отца. Мама вся на нервах, смотрит на дверь в палату, не отрываясь, а я, наоборот, несколько даже успокоился.

Не реанимация? Участковый или опер опрашивает? Значить, жив, в сознании, при ясном уме, и чувствует себя, быть может, паршиво, но в меру. Не всё так плохо…

Поэтому глазею по сторонам от безделья, наблюдая за броуновским движением больных, санитарок и медсестёр, и всей той повседневной больничной жизнью, заполненной запахами лекарств, окриками медработников и прочими реалиями советского здравоохранения. Аж ностальгия…

Несколько минут спустя из палаты вышел коренастый, очень плотный мент, с капитанскими погонами, намечающимся кулацким пузом и широкой, щекастой физиономией любителя даже не поесть, а пожрать! К пенсии, судя по всему, не слишком далёкой, капитанский охват станет заметно больше, а чуть погодя пенсионер МВД приобретёт физиономию угрожающе-багрового цвета, приколоченное намертво, как вот сейчас, брюзгливое выражение на морде лица, коллекцию инсультов и привычку передвигаться осторожной раскорякой, памятуя о геморрое и простатите.

Неприязненно покосившись на нас, он повернулся спиной, и, коротко поговорив о чём-то с медсестрой, ушёл — той самой геморройной походкой. Хмыкнув мысленно, сбросил пяток лет даты на памятнике, и прошёл в палату вслед за мамой.

Окна настежь, но в палате пахнет не липами и скашиваемой травой, а лекарствами, гноем и табаком, и всеми теми больничными запахами, свойственными очень казённому и очень бюджетному учреждению. Больничные одеяла старые, застиранные, не заправляемые в пододеяльники, а лежащие почему-то поверх вовсе уж, до дыр, застиранных простыней с казёнными штампами.

Одеты все в такие же вытертые, застиранные пижамы, потому что — не положено! Не положено иметь своё, и… вплоть да тапочек иногда почему-то. На тебе — вытертые, не по размеру, с гарантированным грибком!

Отмечаю машинально, что, несмотря на свой достаточно богатый опыт пребывания в советских больницах, ни разу не встречал ещё новых простыней и пижам, будто их сразу так и привозят, б/у… Знаю прекрасно, что у сестры-хозяйки есть, вернее всего, всё новое и положенное по штату — для проверки и ревизии, но не для больных.

Бельё, тем не менее, служит по два, три и четыре срока… Новое лежит для проверок, и иногда меняется на какие-то блага — для сестры-хозяйки и заведующего отделением, или, что реже, для больницы. Ну и по мелочи, с барского плеча, прочему персоналу — по степени приближённости, полезности и горластости, для того, чтобы ценили эту самую приближённость, и чтобы классическая «жизнь курятника», с девизом «Клюй ближнего, сри на нижнего», была полна красок и смыслов.

— Привет… — неловко улыбаюсь отцу, полулежащему на металлической, заметно провисшей койке.

— Ваня… — всхлипнула мама, дёрнувшись было к супругу, но вспомнив, что обниматься ему сейчас, пожалуй, всё же не стоит…

— Нормально всё, — быстро отреагировал отец, сбивая возможный слезоразлив, — на войне и похуже бывало!

— То-то, что на войне, — бледно улыбнулась мама, усаживаясь на оставшуюся после капитана табуретку и потихонечку возвращаясь в более-менее нормальное состояние.

Отец, усмехнувшись, пожал плечами, едва заметно поморщившись при этом. Выглядит он достаточно паршиво, но всё ж таки не умирающим.

На лице расцвели наливающиеся желтизной гематомы и ссадины, запятнанные йодом, на щеке, ближе к челюсти, чуть вздувший шрам, зашитый двумя или тремя стежками, левая рука перебинтована от плеча до запястья.

— Ножом, — констатирую без особых эмоций, глядя на швы. Эмоции, они есть… прячутся просто, на потом оставлены. А сейчас, как это бывает у медиков и пожарных, я на них накинул шторку цинизма и отстранённости.

— Ножом, — спокойно подтвердил отец, бросив на супругу короткий предупреждающий взгляд, и начал вставать.

— Выйдем в коридор, — коротко сказал он, целуя в висок прильнувшую к нему супругу.

В коридоре, встав в самом конце, ближе к туалету, он закурил, не сразу начиная разговор.

— Трое… — и щелчок зажигалки, — молодые ребята, спортивные. Под шпану зачем-то косили, но нет…

Затянувшись, он чуть помолчал и продолжил:

— Трубой сперва по голове дали, я в последний момент почти увернулся, слегка зацепило. Поплыл, но…

Он усмехнулся криво.

— … опыт. Отскочил, отмахиваться начал. Вижу — нож, ну я куртку на руку, на предплечье намотал, и…

— Отбился, в общем, — покосившись на маму, скомкал он рассказ.

— А куртка? — поинтересовался я, смутно догадываясь об ответе.

— Милиция забрала, — подтвердил он, — вещественное доказательство! С ними… вообще, нехорошо очень, странный разговор был.

— Да и вообще, — он решительно сменил тему, — толку-то от этой больницы? Раны обработали, зашили, а лежать я и дома могу!

Выписаться оказалось той ещё задачей, но это ожидаемая проблема. Родители, вооружившись положенными по негласному Уставу заискивающими улыбками, шоколадками и двумя бутылками «отдудашнего» алкоголя из моих старых запасов, выступили в поход против Бюрократии от Здравоохранения.

— Постой пока в коридоре, ладно? — попросила мама, настроившаяся на не последний, но, несомненно, решительный бой. Ноздри раздуваются, а на лице жалобное выражение сменяется яростным, и ясно, что всю эту мимику, весь свой артистизм она пустит в ход, едва откроется первая дверь.

— Я лучше в вестибюле постою, или у входа! — быстро перехватываю инициативу, пока она не убежала.

— Ну… ладно, — чуть подумав, кивнула мама, и они с отцом отправились в рейд по безликим кабинетам. Через несколько секунд, обернувшись, она добавила, — Мы быстро!

— Ну-ну… — пробормотал я, начиная медленно спускаться по лестнице, осторожно лавируя между больными и медперсоналом, — быстро она!

В Союзе бюрократия создана не на пользу граждан, и даже, наверное, не на пользу Государства. Внутренние распоряжение и невнятные слова, брошенные пару лет назад заезжим высоким начальством, имеют вес много больший, чем Закон, и это наследие СССР, увы, останется и местами усугубится.

Разного рода служащие, будучи подчас весьма компетентными специалистами, и, в общем-то, не самыми плохими людьми, преображаются не хуже оборотней, сев за письменный стол. В головах тут же включается опция «как бы чего не вышло», и, в силу этого, в ход идут самые разные ефрейторские зазоры бюрократического вида. Документы по возможности отфутболиваются в другие инстанции, или оформляются по длинной, усложнённой цепочке, единственное предназначение которой — прикрыть конкретную задницу от возможного начальственного гнева.