Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 4)

— Савелов! — голос учителя ожёг меня кипятком, — К уроку готов?

— Да, Валентин Ильич! — вскакиваю я, вытягиваясь в струнку. Сухой кивок в ответ, и следующие несколько минут меня гоняют по теме вдоль и поперёк, а потом — дополнительные вопросы.

— Садись! — и ни оценки в журнале, ни просто — оценки. Одна из тех мелочей, на которые невозможно реагировать однозначно.

Придирки? Антисемитизм? Весьма вероятно, ибо Валентин Ильич и «Дело врачей» успел застать, да и до этого «иудейский вопрос» в СССР, а тем более в органах, стоял достаточно остро.

Не могу сказать, что вовсе уж на ровном месте…

… но тема эта сложная, а у меня сейчас и возможности покопаться в архивах никакой, и — ломка мировоззрения под национальность, я сам понимаю — с перехлёстом иногда проходит.

Обыденные вещи — когда ты русский, и они же — когда ты еврей, это очень разная обыденность! Да и национальный вопрос, он в обе стороны работает.

Но спрашивает Валентин Ильич всегда по делу, предельно корректен в общении и весьма неплохо подмечает «узкие» места моих математических познаний. Так что расцениваю это как тренировку перед выпускными, и если повезёт — вступительными экзаменами.

А мимика и мелкая невербалка… да и чёрт с ними. Не самая большая проблема, на самом-то деле.

Наконец прозвенел звонок, учитель, собравшись и дав домашнее задание, вышел из класса, и одноклассники разом загомонили, как прорвало!

— Сучёныш! — прошипел Вадим, проходя мимо…

… и от подзатыльника я почти успел увернуться, но — хватило! Нокдаун, мать его… полноценный нокдаун!

— Вадим! — басовито рявкнул староста, заметив конфликт.

— Панков! — прозвучало возмущённое контральто Натальи, самой «взрослой» из наших женщин, и самой притом красивой, — Ты что творишь⁈

… а я, с ещё гудящей головой и озлившийся так, что ещё чуть — и вовсе тормоза откажут, уже вскакиваю из-за парты, и, вкладывая вес всего тела, бью прошедшего мимо Вадима по почкам.

Краем глаза заметив мясистый кулак Вадимова приятеля, по широкой дуге несущийся к голове, пригибаюсь, чувствуя, как ерошат волосы костяшки, и бью коленом в солнечное сплетение, рванув за рубашку навстречу.

Секунда… две? Не знаю! Но, снова развернувшись к Вадиму, нелепо выгнувшемуся, с искажённым от боли лицом, и бью основанием ладони в затылок.

— С-сучёнышь⁈ — выплёвываю при ударе, — Маму мою?

… и уже не обращая внимания за сползающего по парте мужика, шагаю к третьему из этой компании. Но тот, отшатнувшись, запутался в ногах и упал на жопу…

— Стоять! — негромко рявкнул староста, останавливая даже не меня, а начавшийся хаос, — А ну тихо все! Не гомонить, я кому сказал!

— Наталья! — он уставился на женщину, — Знаешь, в каком классе его наставник?

— Ясно, — коротко ответила та, и только дверь хлопнула.

— Ты… — он уставился на меня, а я — в ответ… На меня эта «бычка» ещё в той жизни перестала действовать, классу к восьмому. Своеобразный у меня был класс, из серии «пацаны ваще ребята», и чуть не полкласса сразу после школу к «успеху» пошло, но «фортануло», как легко догадаться, не только лишь всем.

— С тобой я потом поговорю, — коротко пообещал староста, многозначительно, как он считает, нахмурив брови.

— Этих, — коротко показал он на побитых, — подхватили под руки, и на улицу! В школе ещё не хватало… Ну, пошли! Поговорим…

— Комсорг сраный! — выплёвывает Петрович, отодвинув меня за спину и хищно растопырившись всей фигурой, — Порядок в классе обеспечить не можешь, а туда же — цитатами, как козырями, швыряться! Заучить, оно и попка может, который дурак, а ты, сопля, делом докажи!

Иван повёл напрягшейся шеей, побагровел и шагнул было вперёд — не то для драки, не то для доходчивости выражений, которые нужно говорить непременно в лицо оппоненту, и чем ближе, тем лучше — желательно придерживая того за грудки.

— Ну? — подначил его Петрович, и хотя я не вижу его лица, но представить могу очень живо, и скорее всего — не ошибусь, — Давай, давай…

Выдохнув, староста усмехнулся и шагнул назад, не став ругаться. Не думаю, что он боится: не трус, да и габариты у них с Петровичем примерно одинаковые, разве что Иван несколько рыхловат, что с возрастом скажется и на фигуре, и на фактуре, и на здоровье.

Лет через десять из него выйдет этакая классическая расплывшаяся чугунина «маде ин Совок» с залысинами, язвой и геморроем, вросшая в начальственное кресло…

… если, разумеется, он не споткнётся в самом начале Пути!

А он жёстко нацелен на карьеру в партийных органах, и скорее всего — всё у него получиться!

Система уже подгнивает, и дети чиновников, за редким исключением, делают карьеру чиновников, но разумеется — сугубо за счёт собственных талантов. Всё, собственно, как всегда…

Социальные лифты пока работают, хотя уже — со скрипом. Но тем не менее — работают, и не могу не признать, много лучше, чем в моём времени.

К лозунгам уже относятся скорее скептически, а к некоторым и без «скорее», но карьерный рост, хотя бы на примере отдельных представителей народа, это то немногое, что не должно вызывать сомнений.

Хороший хозяйственник или инженер-производственник, обладающий при этом должной моральной гибкостью, ценится. Карьера для них не то чтобы обеспечена, но — возможна.

А есть — плакатные Герои, с правильными биографиями и желательно — внешностью. Не арийской, а той самой — чугуниевой, проглядывающей из самого нутра и ценящейся в структурах Партии.

Иван как раз из таких — бывший комсорг школы в родном колхозе и комсорг роты — в армии, грамоты за участие, социалистические соревнования, благодарности и поощрения за всё хорошее и против всего плохого. Наверное, если покопаться, можно найти открытку от нянечки из детского сада, в которой та хвалит Ванечку за умение ходить на горшок и кушать кашу.

Он прекрасно умеет говорить языком плакатным и народным, не замечать чего-то, чего замечать не полагается, и подмечать, а потом бичевать и клеймить любые мелочи, если так — Надо. Хороший ли из него получился бы политик в обычной европейской стране, я не знаю, а вот партийный деятель выйдет прямо-таки эталонный! Притом, как мне кажется, совершенно неважно, как именно будет называть Партия — КПСС или совсем даже наоборот…

… лишь бы она была Правящей.

Но последнее, разумеется, сугубо мои домыслы, а ещё — есть у меня странные мысли, что с биографией и происхождением у него не всё так гладко, как написано в анкетах. У меня и самого не всё так просто с анкетами и биографией, и здесь, в этом времени в этой… хм, национальности, вещи такого рода я привык улавливать по мельчайшим признакам, по косвенным данным, по оговоркам и вилянию взгляда.

А что там… вот честно, не знаю и понять не могу. Может, у него дедушка из наших, с интересной судьбой, репрессированный без права на реабилитацию. А может — всё наоборот, и у него папа — из пленных…

В СССР ни одно, ни второе, не является особой редкостью, но да… карьеру может попортить знатно! И такие, с пятном, обычно праведнее Папы Римского, по крайней мере — в вопросах идеологических.

— … пиздюка три долбоёба гнобят, а ты что, каждый раз в сторону смотрел? — продолжает отчитывать старосту Петрович.

Его ничуть не смущает, что… хм, пиздюк отоварил двоих взрослых мужиков, и что рост, да и телосложение, у нас в общем-то одинаковые. Вешу я, в силу возраста, поменьше, но не намного, и притом жилистый и поджарый. А Вадим — худой, длинноногий и длиннорукий, но при этом с отчётливым животиком, очень его не красящим.

— В самом деле! — поддакнул Валентиныч, крепко поддающий (но знающий свою норму!) токарь, самый возрастной в классе Петровича, воспринимающий школу скорее как клуб по интересам и хорошую компанию, — Не дело! Надо будет, мы нашему жидёнку сами ухи накрутим и лещей насыпем полную пазуху, но то — мы! Он, тля, наш жидёнок! Понял⁈

— Точно! — загомонили мужики, дополняя друг друга, — И батя у него хоть и еврей, но наш, советский! Мужик! Ладони — во! Мозоля!

Глаза защипало… дурацкий возраст! Вот какого чёрта… а всё равно здорово, когда ты — свой!

Чёрт… до меня внезапно дошло и дурацкое умиление с щипание в глазах схлынуло, как и не было.

' — Свой-чужой, — мрачно констатирую я, вслушиваясь в свару, — проблема не в том, что взрослые до подростка доколупались и «строить» пытались — в меру своего скотского понимания. Петрович, Валентиныч и прочие авторитетные и возрастные мужики возмущены прежде всего тем, что какие-то (тля!) посторонние парни пытаются воспитывать их (!) жидёнка.

Они — право имеют, и бывает — пользуются, хотя палку, в общем-то, не перегибают. А какие-то, тля, посторонние, да ещё и сопляки, поперёд старших⁈ Крушение, тля, основ бытия!

А то, что я отоварил этих долбаков с Хлебозавода, так это нормально и правильно, и вообще — я ж с Трёхгорки, да с такими наставниками! Как иначе-то?'

— Да я этого сучёныша… — подал голос Вадим и выругался грязно, сплетя воедино мою маму, папу, зоопарк и сельскохозяйственный инвентарь.

Выдохнув, Иван повернулся к нему и смерил тяжёлым взглядом.

— Переведёшься, — коротко велел он, надавив голосом, — Куда и как — не знаю, и знать не хочу, но чтобы в школе я тебя больше не видел! А в Комитет Комсомола…

Он сделал паузу, давя на побледневшего Вадима осознанием катастрофы.

— … я лично докладную напишу, и… — он усмехнулся жёстко, — прослежу.