Василий Панфилов – Чужой среди своих 3 (страница 18)

… а вдруг⁈ Я ведь совершенно иначе вижу мир вокруг себя, и дело даже не в послезнании, а именно что в сознании, сформировавшемся в совершенно иных условиях. Хотя, конечно, и послезнание отметать нельзя.

Эта инаковость, скорее мешающая в обыденной жизни, может очень здорово помочь в творчестве, да и деньги, и…

' — Голливудские актрисы', — подкидывает мозг — с картинками, и, мать их, гормонами!

… не без этого! Да и кто о подобном не мечтал? Кто без греха⁈ В половине фильмов актёров подбирают так, чтобы было о ком повздыхать и… представить. Ярко.

Понятно, что совместить научную и творческую деятельность непросто, но попробовать-то можно⁈ Примеров немного… но ведь есть же, есть[i]!

В полной мере, это, конечно, сильно вряд ли… но в студенчестве и в начале карьеры, почему бы и не да⁈ Я очень сомневаюсь, что меня, со всеми идеями и знаниями, вот так вот сразу воспримут всерьёз, дадут гранты, сотрудников и лаборатории…

… а дарить Нобелевку кому-либо ещё я совершенно не намерен!

Все полагающиеся лавры, почести и славу я хочу оставить себе и только себе! Отчасти — из тщеславия и желания оставить свой след в Истории, а отчасти — потому, что изменить мир нельзя, если ты ничего из себя не представляешь.

Поэтому лет пять, а вернее всего — восемь-десять, я смогу пробовать реализовать себя и в других областях, и только потом заниматься «чистой» наукой, и, пожалуй, общественной деятельностью. А творчество и бизнес, если решу-таки им заняться, отодвину на третьи позиции, куда-то туда, где мелькают титры «в эпизодах».

Окончательно проснулся я только в ванной, и прошёл на кухню свежий, изрядно озябший от умывания в холодной воде, и пахнущий мятой. Время пять утра, на кухне, ожидаемо, никого нет, а за окном — такая, прости Господи, срань, такой безжизненный Космос, что страшно становится! Не то что выходить, но даже и смотреть в окно не хочется.

Аппетита никакого, но, зная, что бегать предстоит сегодня много, и притом по морозу, а пирожки и пирожковые откроются очень не скоро, нехотя подошёл к общему холодильнику, открыл его и обозрел пространство. Битом!

Это такое… несколько однообразное советское изобилие — со шпротами, баночкой икры, «Советским» шампанским, сервелатом, болгарской консервированной кукурузой и венгерской курицей в морозилке. Во всех холодильниках страны сейчас примерно одно и то же, если они, холодильники, вообще есть.

— Не то, не хочу, не наше… а, вот! — взяв пару яиц и кусочек сыра, включил газ, поставил сковородку и кинул туда добрую жменю сухариков. Спохватившись, плеснул масла и накрыл крышкой, сделав огонь маленьким.

Ну а пока сухарики поджариваются, прокаливаются и пропитываются маслом, я порезал мелко сыр, достал из холодильника четвертинку подвядшей луковицы, заветрившуюся веточку петрушки, невесть какими окольными путями раздобытую мамой посреди зимы, и взбил яйца, чуть погодя вывалив в миску остальные ингредиенты. Помешав сухарики, ещё чуть выждал, и вывалил на них содержимое миски, снова прикрыв крышкой.

После завтрака начало клонить в сон, так что, прикрыв дверь поплотней и приоткрыв окно, сделал себе кофе, слегка взбодрившись.

— Ну… — ещё раз гляжу в окно, где ни единой души, и даже рыбаки, неуклюжие в своих валенках и безразмерных тулупах, не нарушают космического одиночества улицы, — а всё равно — надо!

Пока одевался, настроение окончательно испортилось, но… надо!

Поздоровавшись с выползшей в туалет сонной Антониной Львовной, кажется, вовсе не заметившей меня, вышел прочь, осторожно прикрыв за собой дверь, почти тут же вернувшись за рюкзаком, позабытым было в прихожей.

Морозец на улице сразу хватанул меня за лицо, а свежий снег под сапогами пронзительно заскрипел. Снова накатило дурацкое — будто я один в вымершем городе, и нигде никого нет…

… и когда я, ближе к метро, увидел первого прохожего, а потом и автомобиль, на миг проклюнулось сожаление, что город — жив…

— Мизантропия, однако, — нервно хихикаю, укоряя шаги в сторону станции, — эк меня расколбасило!

В метро это странное, постапокалипсическое виденье мира окончательно меня отпустило.

Выскочив на нужной станции, глянул на часы… рано! Пробежался на всякий случай по окрестностям, и, чтобы не замёрзнуть, принялся вышагивать — не быстро, не медленно, а в самую что ни на есть пропорцию.

Народу, по случаю выходного дня, совсем мало, чуть не половина рыбаки со своими ящиками и разговорами, чуть ли не заранее пахнущие рыбой, водкой и табаком, и уже сейчас — по́том. Работяг совсем мало, а из молодёжи, кажется, один я, ну и милиционер с жидковатыми, по возрасту, усишками и прыщами, задержавшимися на некрасивом лице.

— Уф… простите за опоздание, Михаил! — Анатолий Борисович, он же Натан Борухович, сходу начал извечную игру русского интеллигента, виноватого заранее и во всём.

— Да что вы, что вы, Анатолий Борисович… — меня немножко коробит от таких манер, но… почти привык, и пока рано отвыкать!

— На дачу вот решил проехать, — Натан Борухович несколько громогласен, и вообще — несколько суетлив, безобиден, чудаковат… и всё это — маска, давным-давно привычная, въевшаяся в саму суть. Странно бывает видеть такое у людей, прошедших войну и лагеря, но явление это вовсе не редкое. Своеобразная социальная мимикрия.

— Да, на дачу… — ещё раз повторяет мужчина, — решил вот проверить, как там — сильно ли замело снегом? А то, знаете ли, хочется встретить Новый Год за городом, вот заранее…

— Да, Анатолий Борисович, — как бы спохватываюсь я, — мама свитер велела передать! Сказала, чтобы вы обязательно примерили дома, и посмотрели, как сидит. А потом непременно, непременно к нам!

Собеседник рассыпался в благодарностях, и милиционер, о скуки наблюдавший за нами с довольно-таки близкого расстояния, заскучал, и, ковыряя в носу, отошёл в сторону, зевая и рассеянно глядя по сторонам, в надежде обнаружить более интересные объекты для наблюдения.

— Вам… вот, держите! Да берите, я вам говорю! — Натан Борухович настойчиво суёт мне в руки самошитую брезентовую сумку, набитую всякими вкусностями, и как понимаю, не вполне советскими.

— Я заходил к Евгению Львовичу, — произносит он заметно тише.

— Непременно постараемся быть! — значительно громче, стараясь не коситься на проходящего мимо старого рыбака, одышливо пыхтящего и переваливающегося с боку на бок, — Второго, или может быть, третьего зайдём, вечером! Не знаю пока!

… и далее — то громко, о вещах обыденных, то совсем тихо, скороговоркой — о документах, которые нужно собирать, и самое главное — о людях, которые на что-то могут повлиять… вроде как, но это не точно!

Сказать, что меня от этого коробит, не сказать ничего! Все достижения СССР, действительные или мнимые, меркнут перед тем, что приходится — вот так…

Дома, разобрав сумку с деликатесами, записал, пока не забылось, имена нужных людей с примечаниями, список документов и прочие шпионские штучки, оставив записку в комнате, пройдя туда на цыпочках. Поколебавшись немного, дописал, что потом эту записку нужно или сжечь, или смыть в унитаз — во избежание…

Соседи наши — люди вполне симпатичные, но стукачей, то бишь информаторов, в этой среде — каждый второй, если не первый. Создавать ситуации, когда у человека нет выхода, кроме как подписать нужный документ, спецслужбы, да и просто милиция, умеют замечательно.

Не сомневаюсь нисколько, что вынужденное это сотрудничество тяготит нормальных людей. К куратору они бегают не с каждым чихом, да и информацию можно подавать не только обрезанную, но и под нужным углом, и значительная часть таких донесений — ничего не значащий мусор, который никто даже не читает.

Более чем уверен — большая часть людей, вынужденно подписавших документ о сотрудничестве, старается забыть об этом, как о страшном сне, а сотрудники органов, выполнив план по стукачам, кладут нужные документы куда-то далеко-далеко, относясь к делу очень формально и не утруждая себя лишней работой.

Не помню статистики, да собственно, и никогда ей не интересовался, но количество информаторов к моменту развала Союза, исчислялось как бы не сотнями тысяч! Поделить эти сотни тысяч на количество милиционеров и сотрудников КГБ, непосредственно работающих со стукачами, и на выходе получится пшик!

Формализм, нужный не ради получения информации, а ради получения подписи под документом о сотрудничестве. Знаменитое советское — выполним и перевыполним! Пятилетку за три года! Даёшь…

… ну и дают. План.

Рядовые сотрудники план по информаторам выполняют, ну а те, кто чуть повыше, получают ещё один инструмент влияния и возможность надавить, по необходимости, едва ли не на любого мало-мальски заметного человека. Да и сам человек, помня, что давал подписку, зачастую ломается, начиная вести себя с государством заметно более осторожно, и какая уж там диссидентская деятельность…

Все об этом, в общем, знают, и относятся не то чтобы с пониманием, но и без особого осуждения. Нормальная жизнь тоталитарного общества, для большинства привычная с детства.

Но рисковать? Увольте! Может, информатор стучит всерьёз, или отрабатывает какие-то грешки, или…

… поэтому дописал и подчеркнул! Во избежание.

«- Да вроде не хочется…» — задумался я при виде двери в туалет, но, пожав плечами, зашёл-таки сделать контрольный попис, а потом, не теряя времени, подхватил чехол с гитарой и выскочил из квартиры. На улице всё так же темно, но народу побольше, да и мороз, кажется, пошёл на убыль.