Василий Панфилов – Чужой среди своих 2 (страница 61)
И какая разница, есть ли у них в подчинении первоклассные специалисты, или нет⁈ Стратегию развития огромной страны определяют не специалисты, а маразматичные кремлёвские старцы, для которых марксистская схоластика и затверженные с детства понятия важнее правды, ставящие под идеологический контроль не только историю, социологию и философию, но и химию, физику…
… и если научные данные вступают в противоречие с пониманием науки старцами, то тем хуже для научных данных.
Во главе угла — идеология! Схоластическая, давно протухшая, не соотносящаяся с реальностью, но сомневаться в которой — запрещено.
Думать нельзя. Сомневаться нельзя. Можно — идти дружными рядами к виднеющемуся на горизонте Коммунизму, и вся страна — идёт. Не сомневаясь! Как стадо овец за вожаками-козлами…
… из Политбюро.
[i] ВПШ — Высшая Партийная Школа.
[ii] ЦПШ — Церковно Приходская Школа.
[iii] Крысобой (
[iv] Такой отдел был в каждой организации, имевшей какое-то отношение к секретной информации или располагавшей возможностью печатать тексты. Отдел контролировал доступ к секретной информации, поездки за границу и публикации. Также первый отдел контролировал использование пишущих машинок, копировальных аппаратов и других печатающих устройств. В первых отделах хранилась информация о сотрудниках предприятия, в специальных анкетах отмечалась информация о политических взглядах, поездках за границу, допуске к документам, имеющим гриф «для служебного пользования», «секретно» и выше.
Под разными наименованиями, аппарат прикомандированных сотрудников (АПС), как говорилось выше, существовал ещё с советских времён, причём сотрудники «первого отдела»[2], как их иногда называли, были везде, даже в театральных институтах[3] и художественных училищах.
[v] ООП — Организация Освобождения Палестины, из которой вырос ФАТХ, ХАМАЗ и прочее.
Желающим оспорить тот факт, что они террористы, а не борцы за свободу, предлагаю ознакомиться с ними получше.
Но (ИМХО), люди, которые насильственно (!) вербуют детей в свою «армию» или, получая убежище в одной из арабских стран, НЕИЗМЕННО пытались захватить там власть (это, к слову — почему арабские государства ПЕРЕСТАЛИ принимать палестинских беженцев — обожглись), и иногда им это удавалось.
Ну и разумеется — захват заложников, пытки, миллиарды на счетах главарей, прикрытие мирными жителями во всех конфликтах, и полное, абсолютное нежелание делать хоть что-то для жителей Сектора Газа, который они контролируют. Палестинцы жили (и живут) исключительно за счёт благотворительности, в том числе (в настоящее время) и Израиля.
[vi] «Почтовый ящик» (Предприятие п/я № такой-то) — открытое служебное наименование заводов, предприятий и организаций оборонного характера, формирований, принятое в СССР для открытой почтовой переписки с указанием города.
[vii] Теодор Герцль(нем.
[viii] Влади́мир Евге́ньевич Жаботи́нский(при рождении —
[ix] В Москве в 1959 г было 4.7 % евреев, а к 1979 г уже 2.8 %, и это было сокращение не только процентов, но и численности еврейского населения (население Москвы за это время сильно выросло). Большая часть московских евреев к 1979 г уехала не в Израиль, а была выдавлена на периферию, в провинцию.
ПЫ. СЫ. Опережая вопросы «а чего они, собственно, понаехали в Москву, и почему их так много» — евреев в Российской Империи было больше 4 %, и по большей части, они «по наследству» достались СССР. В Москву евреи ехали (как и все прочие) за более сытной и интересной жизнью. Нужно ещё учитывать тот факт, что именно евреи были самой образованной национальностью Российской Империи, то есть — более чем конкурентоспособными.
[x] Бри́тва О́ккама(иногда ле́звие О́ккама) — методологический принцип, в кратком виде гласящий:
Эпилог
Вызов в школу, да ещё и по столь нетривиальному поводу, родители восприняли с философским смирением. Лишь отец, нервно хохотнув сквозь зубы, сказал что-то не слишком внятное о преемственности поколений. Мама на это усмехнулась одними губами, явно понимая куда больше меня, а впрочем… догадаться несложно.
В тот вечер мы не говорили больше на эту тему, ведя беседы самые пасторальные, обтекая в разговорах все острые вопросы и углы. Спокойствие наше было изрядно вымученным, и я бы даже сказал — натужным, да и спали, как мне кажется, мы все отменно отвратительно.
Завтракали через силу, а меня от волнения аж затошнило, и есть я не стал, ограничившись пустым сладким чаем. Мать, вздохнув еле слышно, настаивать не стала, хотя так-то она сторонница «Завтрак съешь сам…»
— Доброе утро, — сонно сообщила нам Антонина Львовна, вползая на кухню в халате и отчаянно зевая, прикрываясь, не всегда удачно, пухлой ладонью. Она вообще-то поздняя пташка, не часто радующая нас своим присутствием по утрам. Встают они с супругом поздно, и поздно ложатся, по вечерам посещая все возможные премьеры и навещая многочисленных знакомых.
— Доброе утро, — продублировал её супруг, отчаянно взъерошенный и напоминающий разбуженного филина, ничего не соображающего спросонья.
Мы нестройно отозвались, и Антонина Львовна, покопошившись в своих запасах, села пить с нами чай, выложив на стол шоколадные конфеты, да не абы что, а «Мишек» и дефицитный грильяж двух видов из стран Соцблока.
Почти тут же на кухню вошла Бронислава Георгиевна в сопровождении Панны, как всегда — при полном параде.
— Доброе утро, соседи, — поприветствовала она нас хорошо поставленным голосом, в котором, несмотря на возраст, нет ни намёка на старческие изменения.
— Мрав… — сообщила мне кошка, боднув головой голень и запрыгивая на колени, где и свернулась клубочком, уютно замурчав.
— Доброе, Бронислав Георгиевна…
Пили чай, ведя беседы вроде бы ни о чём, но отсладкого ли, от этих неспешных разговоров или от продемонстрированной поддержки соседей, всем нам стало значительно легче.
На подходе к школе я невольно замедлил шаги, а под ложечкой засосало вовсе уж противно, до тошноты. Оно и так-то… сложно, а теперь, когда я вижу, сколько возле школы припарковано солидных автомобилей, пришло понимание, что это — много серьёзней, чем мне казалось!
— Платок дать? — мягко спросила мама, стоя чуть в сторонке.
— Нет… — мотаю головой и пытаюсь отдышаться, чувствуя в глотке противное жжение после рвоты, — свой есть.
Зажав платок в кулаке, снова складываюсь пополам, стараясь не забрызгать ботинки и брюки. Отец, ни говоря ничего, протянул мне несколько карамелек, на которых налипла табачная крошка и тот мелкий сор, который чудесным образом появляется в кармане каждого мужчины сразу же после стирки.
— Всё вроде… — прислушавшись к своему организму, чуть хрипловато сообщаю родителям, и начинаю разворачивать конфету, чтобы хоть как-то перебить жжение в глотке, — пошли.
Ближе к школе — не только солидные машины, но и солидные люди, на сытых лицах которых — клеймо Райкома, и я начинаю понимать, что на открытом комсомольском собрании, кажется, функционеров от Комсомола будет больше, чем собственно комсомольцев.
Собственно, для этого и стоят солидные люди возле входа в школу, одним своим присутствием отсекая учеников, которые, возможно, захотели бы присутствовать на собрании…
… ведь ответственным товарищам не нужны сюрпризы, верно?
А то подростки, они такие подростки… гормоны, чувство товарищества без должного понимания Линии Партии, и прочие опасности пубертата в социалистическом государстве — скажут что-нибудь… даже не лишнее, а просто — не нужное! Всем тогда прилетит, и прежде всего — ответственным товарищам, как не обеспечившим.
Подростки, они не всегда понимают своё счастье — родиться и жить в самой лучшей стране на свете. Вечно хотят чего-то ненужного, лишнего — джинсов, демократии, свободы слова…
— Ничего… — негромко говорит отец, сжимая моё плечо, — Всё проходит, и это пройдёт!
Киваю… и ловлю ободряющий взгляд мамы, странным образом успокаиваясь.
В воротах отец задевает, почти сшибает литым плечом одного из райкомовских, щекастого рыхлого молодца, похожего на ожившего пряничного человечка. Подхватив с асфальта шляпу, тот ругается сдавленно, и… я не вижу, но знаю, что отец усмехается — еле-еле, одни уголком рта.
Он, пусть и с другой стороны, знает эти игры ничуть не хуже ответственных товарищей, и знает, когда можно и должно дать слабину, а когда — просто незачем. Уже сейчас пронзительно ясно, что я, да и все мы, уже «посчитаны» и решение принято.