Василий Панфилов – Чужой среди своих 2 (страница 42)
Продолжая пикироваться с отцом, она уселась на диванчик, который ещё полчаса назад был кроватью, и, тая невольную улыбку, погладила подлокотники. Отец, глядя на неё, засмеялся и шагнул вперёд, опускаясь на одно колено…
— Я на работу! — опережаю события и выскакиваю за дверь. Время ещё раннее, перед туалетом только начала образовываться очередь, так что у родителей, если вдруг им захочется понежничать, время есть!
Я, к слову, приспособился ходить в общественный — благо, расположен он напротив дома, и иногда, в часы пик, удобнее сбегать туда. Он, к слову, будет как бы не почище нашего, потому как гадят всей квартирой, а убирает, до сих пор, одна только мама, ну и я иногда. Уж и не знаю, это у них коммунальные контры продолжаются, с вялотекущей шизофренической войной всех против всех, или дорогих соседей эта ситуация более чем устраивает.
— Не рано? — вяло поинтересовалась знакомая продавщица, курящая позади магазина. Вид у неё заспанный, помятый, а немолодое лицо с тонкой сеточкой шрамов слева у шеи, совсем не украшает наличие косметики. Её, косметику, надо бы освежить… хотя не факт, что поможет — советское, в данном случае, совсем не значит отличное!
— А чего высиживать? — отвечаю вопросом на вопрос.
— И то верно, — одобрила женщина, потушив папиросу и зевая в ладонь, — Ну, пошли! Сейчас покажу тебе фронт работ. Ничего, в общем, сложного, но внимательным надо быть. Здесь…
Кивая, слушаю её вполуха, начав работу, а женщина, всё ночь занимавшаяся инвентаризацией, зевая, проговорила всё нужное и лениво, только чтобы не заснуть, начала помогать мне. Я на эту ленцу не в обиде — это, собственно, моя и только моя работа, и если человек хоть как-то помогает, то спасибо ему большое!
Попутно она рассказывает разное, и ничего так… интересно бывает. Я с ней не в первый раз попадаю, так что наслушался. Рассказчица, правда, так себе, излишне всё сухо, и с темы на тему перескакивает, бывает и невпопад. Но тем не менее…
Биография та ещё! И санитаркой в войну успела, и отсидеть — после. Но сейчас таких, ушибленных Судьбой, пол страны.
Странно бывает — так вот. Общаешься, и знаешь, что фронтовик, под пулями человек бывал, и тут же — мелкое воровство, доносы на соседа, бытовое насилие в семье, алкоголизм.
В общем, понятно, что люди в массе своей не святые, а фронтовики с ПТСР, тем более. Психика у этого поколения напрочь изломанная, и многим, по-хорошему, не к психологу даже, а к психиатру не помешало бы наведаться.
Но это в голове понятно, а сердцем никак не могу принять, что эти люди, выстоявшие в войну и восстанавливавшие потом страну, могут — вот так…
Хотя они — просто живые, а не памятники сами себе. Плоть от плоти, как говорится… эпоха такая вот, сложная.
Вернувшись домой, быстро поел, притащил из коридора общую лестницу и подмазал побелку, чуть осыпавшуюся там, где гимнастические кольца прикреплены к высокому потолку. Наскоро, но очень тщательно, убрав за собой, и ощущая грызущий желудок голод, всё ж таки не удержался и опробовал кольца, придя в полный восторг.
Потом, перекусив ещё раз, убежал играть в футбол с ребятами из школы, и назад пришёл чуть ли затемно, голодный, как волк, и грязный, как свинья после дождя!
— Ма-ам! — начал я с порога, стягивая с себя футболку, и тут только заметив гостью, натянул её назад.
— Это тётя Марина, — представила меня мама, — моя коллега с работы.
Тётя Марина, по виду мамина ровесница, в молодости, очевидно, была очень миловидной, если не сказать — красивой. Рыжеватые кудрявые волосы, лицо сердечком, кожа, и поныне свежая и тугая.
Но с возрастом дама располнела, и если несколько рыхловатая корма и расплывшаяся талия, явления, в общем-то, неудивительные, то вот личико, оставшееся по-прежнему миловидным, обзавелось изрядными щёчками. Опять же, бывает… вот только щёки эти отросли так интересно, что воспринимаются как-то отдельно от всё ещё миловидного треугольного личика, и кажется, будто она вылезает из жопы!
Я не знаю, откуда у меня появились такие ассоциации, но они, чёрт подери, появились! Да и лицо… в самом деле, никогда такого не встречал, даже близко.
Выдержав представление, выслушал, что я очень умный мальчик, и вся наша семья, это замечательные люди, и что ей всё равно, что мы евреи, потому мы, то бишь евреи, бываем разные, а она, вот такая замечательная, интернационалистка…
… и пошёл наконец мыться. А потом был чай — с тортиком и потоком сознания, заглядывающие в гости ахающие соседи и мучительное, болезненно понимание, что это — надолго!
— Да-да, конечно, Мариночка! — обещала мама, счастливая и раскрасневшаяся, — Непременно!
' — Чёрт… — запиваю досаду чаем, кивая не всегда впопад на расспросы, и, м-мать, рефлексируя… — это ж теперь — на ближайшие недели, как в зоопарке! А в качестве отдыха — помощь с ремонтом, дизайном, и просто — помощь! Я уже не уверен, что это того стоило…'
— Леночка зайдёт, — щебечет мама, протирая сервиз, — и девочки с работы! А потом Евгения Петровна… ну та, из «Стройдетали»! Ваня, я ж сто раз говорила, ты меня никогда не слушаешь! Я к ней заходила, когда работу искала. Такая милая дама! Чаем угостила…
Отец кивает, стараясь не кривиться. После жизни в крохотных рабочих посёлках, где круг общения не то чтобы велик, и, скажем так, местами специфичен, мама сейчас наслаждается открывшимися возможностями.
Для неё, как мне кажется, главное не колбаса и мохер, а именно общение. Даже не десятки, а сотни контактов, возможность причаститься каких-то тайн, сплетничать, быть допущенной к десяткам и сотням интриг и интрижек, а главное — самой выбирать круг общения!
Она необыкновенно социальна, и сейчас расцвела, и кажется даже, помолодела. Поэтому…
— … да, мама, — киваю я, — к двенадцати как штык!
… и ссыпаюсь по лестнице, переводя дух. Всё должно пройти и-де-аль-но! Ну, по мнению мамы! Первое впечатление и прочее…
В общем, заинструктировала она нас — по самое не могу! Рефреном — мы семья русских интеллигентов хорошего еврейского происхождения, и это нельзя ни выпячивать, ни скрывать. Что, как… я лично, без шуток, зубрил и репетировал!
Сунув руки в карманы брюк, побрёл куда глаза глядят.
— Выньте руки из карманов, молодой человек! — возмущённо потребовала у меня немолодая встреченная дама, по виду жена большого начальника, — И застегните верхнюю пуговицу! А то выглядите, простите, как босяк!
Не удовольствовавшись этим, дама, не обращая внимания непроизвольный горловой рык, застегнула мне пуговицу.
— Вот лучше будет!
Улыбнувшись улыбкой надзирательницы концлагеря, она поправила мне ворот и пошла своей дорогой.
Я же, проводив её взглядом, хотело было сплюнуть, но знаете, передумал. Советские реалии, они такие… можно и по губам получить от проходящего взрослого! От греха и от подобных дам, передислоцировался во дворы.
— О! Здоров! — начались ручканья с подошедшими приятелями и знакомыми, добрую половину которых я смогу опознать только в декорациях этого двора, — Мы в футбол…
— Пас! — резко отказался я, сожалеюще глядя на изрядно отбуцканный мяч, покрытый сеточками морщин и шрамов, и имеющий вид заслуженного футбольного ветерана, — К двенадцати дома как штык, и…
С отвращением оттягиваю ворот рубахи, расстёгивая-таки верхнюю пуговицу.
— … заинструктирован — вот!
Пришлёпываю себя по макушке, показывая степень, и лица приятелей становятся понимающе-сочувственными.
— Гости? — безнадёжным тоном осведомляется один из ребят.
— Они самые… — моему вздоху позавидует любой театральный актёр старой школы, — целая череда! И матушка…
Вздыхаю прерывисто, и опять хочу — закурить… Давлю в себе это желание, потому как одно дело за компанию под настроение, и другое — вот так вот, при каждом стрессе курить или выпивать. Неправильный рефлекс выработается, я так думаю.
— О-о… ну так хоть посиди, — с сочувствием предлагают мне парни, — А может, хоть судить будешь?
— Да ну! — отмахиваюсь безнадёжно, — Я ж быстро в азарт войду, бегать стану по полю, орать… Нет!
Усевшись рядом с девчонками, которые, в виду возраста и неинтересности, не особо отвлекают, получил порцию семечек, и стал, щёлкая их пальцами, закидывать по одной в рот, расплачиваясь за них киванием и редкими «ага», «да ну?» и «а она?», глядя на игру. Девочкам этого хватает, так что слыву я чутким и учтивым кавалером, понимающим женщин, как никто другой.
— … вне игры! — разворачивается тем временем на поле, — Да я говорю — вне игры было!
— Руки! Руки убрал! Взял моду — чуть что не так, за грудки! — летит над двором ломающийся басок, срывающийся чуть ли не фальцет. И (куда ж без этого!) пиханье, толканье, хватанье за грудки, шум, крики… Здесь, без шуток (!), иногда проще забить гол, чем доказать, что он — был!
Вздыхаю… никогда не был фанатом футбола, предпочитая играть, а не смотреть. А здесь, за неимением особых развлечений, погрузился в этот мир заметно больше, чем раньше. Ну и эмоции, да… когда сам играешь, или хотя бы за игрой знакомых наблюдаешь, это азарт!
— А может… — остановившись рядом, начал было встрепанный парнишка с наливающимся под глазом свежим фингалом.
— Нет! И не проси! — отказываюсь резко, — С мамой ссориться не хочу и не буду!
— Чёрт! У нас сейчас не вратарь, а дырка! — с досадой сказал он, глядя на меня щенячьими глазами. Видя, что это не подействовало, он в сердцах пнул подвернувшийся камушек и убежал.