Василий Панфилов – Без Царя… (страница 50)

В общем, ситуация сложилась столь прискорбным образом, что я пока не могу уехать из Москвы, и жду не то подвернувшейся оказии, не то перемирия… да хотя бы временного! Должно же оно быть, чёрт подери!?

В собственную квартиру, к слову, вернуться тоже не могу, район под большевиками. Точнее даже, не под ними, а под разагитированными солдатами, и в данном случае это не одно и тоже!

Сложно всё с солдатами. Собственно, я не могу уверенно назвать ни одного полностью большевистского полка или даже батальона. Недаром московское ЦК опирается на рабочее ополчение, которое хотя и уступает в боевых качествах даже изрядно разложившейся пехоте, но хотя бы подконтрольно ЦК, а не изображает лебедя, рака и щуку из известной басни.

Вернуться в собственную квартиру не могу, в Университет… могу, но не хочу! Дело даже не в моём эффектном уходе, хотя и не без этого, разумеется.

Скорее — не хочется портить отношения с союзниками, а они у нас и без того неважные. До скрипа зубовного… они так хотели стать Спасителями России, но не вышло. Притом по мнению особо одарённых, то бишь интеллектуального офицерского большинства, не произошло это сугубо из-за «игр в Демократию» студентов вообще, и моего противодействия в частности. А так бы они ух… маршем, строевым шагом бы… всех бы раскатали!

… я размышлял о всякой ерунде, прикладываясь иногда к бокалу, невпопад кивая Федьке, и думая о своём. До мозга долетают иногда обрывки фраз, но это всё так… ни о чём.

Янчевский совсем ещё мальчишка, и его распирает от чувства гордости из-за косвенной причастности к Большой Политике, завиральных идей, собственных фантазий и всей той ерунды, которая может только возникнуть в голове шестнадцатилетнего подростка во времена Революции.

— … звонят! — прервался он, подскакивая в кресле, и судорожно хватаясь за бутылку, заметавшись по комнате. Опомнившись, он принуждённо захихикал, покраснел, поставил бутылку обратно на стол, и сделал тот вальяжный вид, который может обмануть только самого себя, но никак не окружающих.

Акцентировать на этом внимание не стал, сделав вид, что полностью погружён в свои мысли и пребываю где-то очень далеко.

Пыхая сигарой избыточно часто, Федя пошёл открывать входную дверь, держа в левой «Браунинг». Пауза, щелчки запоров, скрип двери…

— … Федька, паршивец, я тебя… — слышу простуженный, возмущённый тенорок хозяина квартиры и невольно улыбаюсь.

— Ну пап, я… — и далее что-то неразборчивое, но вполне очевидное… ностальгическое, я бы сказал.

«— А ухо красное… — машинально отмечаю, вставая с кресла и пожимая руку Янчевскому старшему, — надрал таки… и правильно сделал!»

Переодевшись в домашнее, Аркадий Филиппович вышел в гостиную, и бросив короткий (но очень многозначительный!) взгляд на сына, налил себе немного коньяку и вздёрнул бровь, вопросительно глядя на меня и не попуская бутылку.

— Увольте, — отказываюсь решительно, — мне на сегодня хватит.

— А я, с вашего позволения…

Выпив, Янчевский старший закурил, и начался тот светский разговор ни о чём, что так любит светская интеллигенция. Не очень-то люблю подобные переливания из пустого в порожнее, но Аркадий Филиппович несколько на взводе, хотя и старается не показывать этого.

Революция эта, будь она неладна… Да и гость я опасный. Ходят, ходят по Москве уверенные слухи, что есть некие ревнители Чести, решившие покарать меня…

… и я не слишком уверен, что это будет вызов на дуэль. Скорее — какая-нибудь группа, вооружённая бомбами, револьверами и яростью, палящая в мою сторону с оскаленными зубами и словами «Сдохни, предатель!»

Разнообразные «Они» с удивительным однообразием любят называть всех несогласных предателями.

Радикалы левые, радикалы правые… ни те, ни другие крови не боятся, в том числе, что характерно, и невинной.

У левых давно уже стало догмой утверждение, что в смерти невинных, погибших при совершении ими теракта, виноват режим и только он.

Правые… там ещё веселей. К правым радикалам добавились господа офицеры из непримиримых, с их привычкой к ускоренным полевым судам, а то и бессудному подавлению любых протестов, хотя бы даже и мирных. Они «право имеют», и это тоже догма. Спасают Отечество массовыми расстрелами и художественной инсталляцией на фонарных столбах.

Что остановит хоть первых, хоть вторых, от проникновения в дом, в котором я нахожусь, и расстрела всех, кто там находится? Да ничего… кроме незнания собственно адреса.

… а приговоров от разных фракций, групп и ячеек у меня больше десятка! Я не воспринимаю их слишком серьёзно, но учитывать их всё ж таки приходится!

Поэтому, несмотря на излишнюю суету и многословность Аркадия Филипповича, слушаю его со всем вниманием, потакая самолюбию. Несмотря на разницу в возрасте, общественное положение у нас изрядно отличается, так что полагаю, хозяину дома такое отношение лестно.

— Викжель потребовал прекращения Гражданской войны и создания однородного социалистического правительства, — пересказывает свежие новости Аркадий Филиппович, — от большевиков до народных социалистов включительно.

… я ещё не успеваю осознать, что именно он сказал, но в голове будто сработал триггер, и внимание, прежде рассеянное и усталое, приблизилось к абсолюту.

Сознание странным образом распараллелилось, и одна часть меня с неизбывным вниманием слушает хозяина дома, рассказывающего «горячие» новости, которые вот только сейчас набирают наборщики в типографии. Второй поток сознания, будто перелистывая страницы справочника, пытается детально вспомнить, что же такое Викжель…

Получается странно… но как ни странно — получается! Профсоюз железнодорожников, родившийся вскоре после Октябрьской. Симпатизирующий Временному правительству, он, тем не менее, провозгласил себя нейтральным, и тщетно пытаясь взывать к противоборствующим сторонам, честно выполняет свой долг, старясь не нарушать железнодорожные перевозки.

… а сейчас, значит, так…

— Аркадий Филиппович, голубчик, — прервал я хозяина дома, — я вижу, вы человек с интересными связями. Скажите, у вас есть выход на руководство Викжель?

— Ну… — он вскинулся было, но признал нехотя, — не напрямую.

— Тем не менее, — удовлетворённо киваю я, — он есть.

Кивок…

— Скажите, Аркадий Филиппович, вы сможете свести меня с представителями профсоюза?

— Вы… — он смотрит неверяще, и видя, что я прекрасно понял его, не пытается договорить.

Киваю молча и устраиваюсь поудобней в кресле, не мешая Аркадию Филипповичу думать. У него, как и у Федьки, выглядит это довольно забавно — с шевелением ушами и лысиной, гримасами, хрустением пальцами и тому подобными штуками.

Старший Янчевский не Бог весть какая сошка, но это скорее от отсутствия протекции и должной солидности, да пожалуй, излишней живости характера. В уме, пусть не слишком глубоком, но быстром и цепком, ему не отказать. Как, впрочем, и в решительности.

— Переговоры… — говорит он, и причмокнув, закусывает губу, снова погружаясь в размышление. Федька молчит и кажется, даже дышит через раз, пребывая в диком восторге от причастности к чему-то Настоящему. — А вы знаете, Алексей Юрьевич! — усмехается старший Янчевский совершенно по-мальчишески, — смогу! И свести смогу… да и не только!

— Надо же… — бормочет он, приподнявшись к кресле и наливая себе коньяк.

… киваю, поймав его взгляд, и янтарная жидкость на палец наполняет мой бокал. Не хочу, но тот случай, когда надо. Символически.

Делаю глоток, не чувствуя ни малейшего вкуса. Так… что-то алкогольное и слегка маслянистое.

Я…

… ни в чём не уверен! Но чёрт подери, это же на поверхности! Если Викжель, с его демонстративным (хотя отчасти и бестолковым!) нейтралитетом, заключит союз с Университетом, и от его лица — со всем студентами и учебными заведениями…

«— Галантерейщик и кардинал — это сила!» — всплывает в голове, и губы мои раздвигаются в механической улыбке.

Я не знаю, получится ли из этого хоть что-нибудь. Не знаю… В голову лезет всякий бред, чуть ли даже не то, что это поможет остановить Гражданскую Войну, или хотя бы сделать её менее кровавой.

Но если дела не пойдут вовсе уж хреново, можно будет говорить как минимум о перемирии и приостановке боевых действий. Пусть даже на время! Опомниться, отдышаться, оглядеться… восстановить хотя бы отчасти разрушенную инфраструктуру и наладить логистику.

Смогу? А чёрт его знает… некоторая известность, пусть даже и скандальная, у меня имеется. В нынешних странных реалиях я достаточно весомая фигура, а скандальная слава… Да пожалуй, она здесь как раз уместна!

Надолго этого задела не хватит, но выслушают меня и те, и другие. А поскольку с одной стороны мои политические взгляды не составляют тайны, а с другой, я формально не представляю ничьих интересов, то смогу говорить всё, что угодно…

… нужно просто заставить их начать переговоры. Просто обозначить, что они, переговоры, ведутся!

А потом я просто объявлю, что они прошли успешно. Громко объявлю, как о свершившемся факте. И думаю, мне поверят… захотят поверить. Слишком многие этого ждут.

Фигура моя, раздутая репортёрами до величин едва ли не всероссийских, надо признать, скоро сдуется. Но пока эта слава есть, и чёрт подери, я ей воспользуюсь!

Договариваться о деталях и подписывать протоколы будут совсем другие люди.

Очень может быть, союзу этому суждено быть недолговечным, и он рассыплется, как карточный домик, через считанные недели, а я получу на свою голову очередной ушат помоев. Но…