Василий Панфилов – Без Царя… (страница 47)
… внушает.
На площади перед зданием на Моховой мелькают шинели технических училищ и (что вовсе уже неожиданно) Петербуржского Училища Правоведения, притом не в единичном экземпляре, а так же гимназистов и реалистов. Бог весть, кого они там представляют и представляют ли вообще! Вся эта пёстрая толпа кутается от порывистого ветра с ледяным крошевом вперемешку, топочет ногами, согреваясь, и переговаривается друг с другом, перемещаясь совершенно хаотичным образом.
Если отстраниться хоть ненадолго от политического момента, то начинает казаться, что несколько режиссёров-авангардистов вскладчину снимают какой-то грандиозный фильм. Всё очень красочно, сюрреалистично и донельзя нелепо, особенно если пытаться рассматривать происходящее через призму привычной, обывательской логики.
Но у Революции свои законы и своя логика. Странная, непривычная… Наверное, будь я социологом, особенно двинутым на науке, я был бы в восторге от происходящего. Ну где, где ещё увидишь такое?!
Вооружённые гимназисты (и могу поклясться, что некоторым из них не больше четырнадцати!) семинаристы с красными бантами на груди, учащиеся технических училищ и профессура, гимназические преподаватели и представители разнообразных Комитетов и Советов, каким-либо образом причастные к образованию. Оружие (вплоть до пулемётов!), плакаты с лозунгами, пролётки и автомобили, привёзшие делегатов и стоящие сейчас на краю толпы…
Всё это пёстро, ярко и до того кинематографично, что я выискиваю камеру и…
… нахожу её! А потом ещё, ещё…
Нас снимают, нас действительно снимают операторы! От этого голова идёт кругом, и кажется…
Приходится постоянно напоминать себе, что кинематограф в развалившейся Российской Империи в общем-то недурно развит, и что желание кинематографистов заснять интересное, и несомненно историческое событие на камеру вполне естественно! Получается… да так себе получается. Не очень.
Чувствую себя героем второго плана, и необыкновенно раздражает подспудное желание поправить одежду и проверить грим. Как я потому буду смотреться на плёнке… и буду ли на ней вообще?
— … это предательство России! — кричит Валиев, в голосе которого неожиданным образом появляется акцент. Он натуральным образом задыхается, хватает воздух полной грудью и рвёт пуговицы на шинели, на гимнастёрке… — Нельзя! Нельзя оставаться в стороне, быть равнодушным сейчас, когда решается судьба страны! Дети наши проклянут нас за бездействие, за предательство интересов Родины!
Он говорит ярко, образно и цветисто, как может только говорить восточный человек, и такие речи находя своих ценителей. Валиева слушают с интересом, но кажется мне, добрая половина собравшихся оценивает не речь, а театральность его выступления.
«— Не та публика, — мелькает у меня, — ему бы перед фронтовиками так выступать, да перед мещанами, те бы оценили. А здесь…
Я зеваю, широко и от души, стараясь прикрывать рот. Как один из основных оппонентов, я на трибуне-грузовичке, чему не слишком-то рад. Громко я хлопнул дверью… слишком громко! Так, что штукатурка до сих поры сыплется. — … здесь не оценят! Слишком яркие, и пожалуй — грубые образы!»
Валиев, как по заказу, снова сыпанул в свою речь добрую горсть восточных метафор, приправив их щепоткой фраз со словами «Родина» и «Россия», а после щедро добавил военной патетики о необходимости быть в одном строю, забыть о разногласиях и сплотиться вокруг лидера. Рубанув рукой, он закрыл крышку в казане своего красноречия и уступил мне слово.
— Родина… — я невольно хмыкнул, вспоминая ставшие знаменитыми слова немолодого музыканта, — Родина, это не чья-то царственная жопа, угнездившаяся на троне и пишущая законы под себя…
В толпе засвистели, засмеялись, заулюлюкали… так, что я на время замолчал, дожидаясь тишины.
— Граждане! — поднимаю руку, прося убавить громкость, и как ни странно, меня послушались, — Мы свергли одну царственную жопу, покатившуюся с трона кувырком и приземлившуюся сперва на станции Дно, а ныне докатившуюся до Екатеринбурга!
— Сковырнув одну говорящую жопу… — мельком вижу дикие глаза Мартова. Не принято так говорить, не принято! Но меня несёт… — за каким чёртом нам сажать себе на голову другие жопы?! Как бы они не назывались и о каких бы благих намерениях не… говорили…
Нарочитую паузу оценили, и…
… наибольший восторг этот пассаж вызвал у гимназистов, и что вовсе неожиданно — у семинаристов! А сколько интересного было сказано будущими батюшками о Государе Императоре и Императорской Семье[62]…
— … это всё — жопы! — заканчиваю фразу, и переждав взрыв эмоций, продолжаю горячо:
— Жопа на троне может называться как угодно! Государь император, Диктатор России, полковник Дорофеев или председатель какой-либо партии, но если кто-то желает себе единоличной власти, то для меня это — жопа!
«— Я, кажется, только что перессорился со всеми разом…» — мелькает мысль, но мне шестнадцать и… бывают такие моменты, когда можно не кивать на возраст, на стресс, на недосыпание и гормоны, а вот так вот — высказать всё, что ты думаешь, без оглядок на чьи-то интересы! Потом, скорее всего, пожалеешь об этом, но если не выскажешься, пожалеешь стократ!
— Неважно, как называется должность, и под какими лозунгами идёт во власть человек, но если это власть тираническая, власть единоличная, власть не демократическая, то к чёрту такую власть! Лозунги окажутся на бумаге, которая всё стерпит, а жить нам всем придётся под властью говорящей жопы!
Левин, сидя на краю моего стола и постукивая пяткой истоптанного ботинка по массивной дубовой ножке, курит, стряхивая пепел прямо на пол, вздыхает страдальчески и всё норовит начать разговор, коих за прошедшие дни было предостаточно. Это изрядно мне надоело, но Илья участлив и настырен, а посылать его «по матушке» желания нет. Да и не факт, что отстанет…
Обидится поначалу, разумеется, как же без этого. А потом решит, что этими словами я выражаю всю свою душевную боль и раздрай, и примется курить, вздыхать, сочувствовать, утешать и раздражать с новой силой. Плавали, знаем…
— А может… — нерешительно начинает он, опустив вниз руку с дешёвой папироской и сам себе не веря, но считая должным вести беседу и тем самым как бы утешая меня и показывая участие.
— Да сколько можно, Илья? — страдальчески спрашиваю я, просматривая документы по диагонали и делая себе соответствующие пометки. Поскольку нас, не особо этого и скрывая, слушают все находящиеся в кабинете, говорю несколько громче, чем следовало бы, как бы отвечая всем разом, — Ни о чём не жалею!
— Но ведь именно ты… — патетично возражает Илья, явно настроившись на спор и неловко спрыгивая со стола. Запнувшись о выбоину в паркетном полу, он чудом удержался на ногах, но ушиб колено о стул, и сейчас шипит сдавленно, забыв всю заготовленную аргументацию.
— Я! — киваю, не поднимая глаз от бумаг. Документы старые, многажды прочитанные и выученные едва ли не наизусть, но хочу сдать дела наилучшим образом, что потом не возникло никаких претензий, — Именно я. В том-то и проблема.
— Громко было, — сдавленно хохотнул Солдатенков, промокая полотенцем потный лоб и снова прикладываясь к исходящему паром стакану с чаем невообразимой крепости и сладости. После ухода Рашида Валиева с частью Дружины и моей вынужденной отставки, на Солдатенкова свалилось невероятное количество дел, но Георгий из тех людей, которые предпочитают видеть не трудности, а возможности!
Правда, мешки под глазами больше напоминают синяки, капилляры на глазах полопались, а свежестью лица Солдатенков может поспорить с только что поднятым покойником, не отличавшимся при жизни порядочностью и благонравием. Но что с того, если он широкими шагами идёт в Историю!?
— Громко, — хохотнул один из посетителей, схватив себя пятернёй за куцую бородёнку и ухмыляясь не хуже Сатира, — Все газеты перепечатали! Не всю речь, а…
— Избранное, — даваясь смешком, подсказал кто-то, и присутствующие откровенно засмеялись, не без смущения поглядывая на меня. Но я не обидчив, да и… сам виноват.
Да уж… громко вышло, и я бы даже сказал — чересчур! Забыл, что в этом времени не принято так выражаться. В принципе! Это, с одной стороны, привело к тому, что не слышали о моей речи, наверное, только в вовсе уж глухих деревнях и аулах, да и то вряд ли!
С другой — не принято так, и в традиционном обществе это весомый аргумент. Даже если кто-то считает себя человеком передовых взглядов и искренне смеялся, слушая мои слова, и называя в беседах с приятелями «смелым чертякой», то где-то глубоко внутри он…
Нет, не оскорблён. Но пожалуй, покороблен избыточной, публичной грубостью.
Одно дело крепкое словцо на митинге или в пылу полемики, но построить всю речь вокруг этого словца, это… слишком. Да и очень уж многих эта речь задела!
Монархисты, офицерское сословие, священнослужители и все те, кто вольно или невольно примерил на себя фразеологизм «говорящая жопа!» Не понравилось… с чего бы?
Пока парни смеются, вспоминая многочисленные газетные статьи с брызгами яда и слюны моих оппонентов, где попадались те ещё перлы, просматриваю документы и записываю данные. Так, для себя… чтобы если вдруг когда-нибудь потом недоброжелатели захотят меня потыкать носом, я смог бы парировать, ссылаясь не на «вообще», а на конкретные документы, даты и номера папок.