Василий Панфилов – Без Царя… (страница 18)
Придя к закономерному выводу, что от усталости, длительного стресса и недосыпа я провалился в некое подобие транса, несколько успокоился и принялся наблюдать за присутствующими. В церковь проходили только по пригласительным билетам, разосланным заранее от имени жениха и невесты, а то бывают… прецеденты! Ладно ещё, часы из кармана шафера уведут, а бывало, и повенчанный туалет невесты, что уж вовсе ни в какие ворота!
Гости жениха сплошь почти морские офицеры, среди которых статские мундиры кажутся статистической погрешностью. Общество, без малейшего преувеличения, блестящее! Парадные мундиры, ордена… а имена, имена-то какие! Не каждый светский салон собирает столько представителей знатных родов.
Некоторые из гостей фигуры более чем одиозные. Например, командующий Черноморским флотом Колчак, по поводу которого историки ломают копья и в двадцать первом веке. Вот он… стоит подле жениха, позирует.
«— Н-да… Если Арчековский примет решение остаться в Советской России, то ему такого гостя точно припомнят, а заодно и Любу рикошетом зацепит! Как там… ЧСИР[28], если память мне не изменяет.»
Потом вспоминаю (но это не точно!), что морских офицеров особо не трогали, не считая, кажется, Кронштада в частности и Балтики вообще, да и то — в первые месяцы после Революции. Но там совсем другая ситуация.
А здесь флот воюющий, а не запертый в «Финской луже». Так что и отношения между «белой» и «чёрной» костью совсем иные, пронизанные духом войны, общего дела, и какого-никакого, но товарищества. По идее, передача (ну или захват!) власти должны пройти здесь достаточно мягко. Кажется…
«— Да и Колчак… — начинаю сомневаться я, — не такие уж будущие «Товарищи» звери? Если репрессировать всех, кто когда-либо пересекался с Александром Васильевичем, то пожалуй, в Советской России вовсе не останется морских офицеров царского производства!»
С нашей стороны всё несколько… интересней. Ни одного военного мундира, редкое вкрапление статских и…
… персонажи, вроде Макса Волошина, известного в том числе своим «громким» письмом военному министру Сухомлинову, с отказом участвовать в «кровавой бойне» и сборником антивоенных стихов, выпущенных в пятнадцатом. Он, пожалуй, самый одиозный из гостей… благо, сегодня нормально одет, а не в хитоне и сандалиях, как обычно!
Здесь Ахматова, которую я не чаял видеть, но именитая поэтесса отдыхала с сыном в любимом Севастополе и приняла самовольное приглашение Волошина…
… и целый шлейф более или менее именитых поэтов, писателей, художников, переводчиков и профессуры, отдыхавших непосредственно в Севастополе или не слишком далеко от него.
«— Лёд и Пламя!» — мелькает в голове при виде упорядоченных морских офицеров и хаотичных представителях мира искусства, ведущих себя настолько вольно, насколько это вообще позволяют приличия на таком мероприятии.
«— Кто бы что ни говорил, а свадьба запомнится! — устало думаю я, — стараясь не закрывать глаза при моргании слишком уж надолго, — Не то что говорить о ней, писать будут… Не просто в светской хронике на страницах севастопольских газет, а в воспоминаниях, монографиях, всплывать в художественных книгах, очерках и статьях. Просто потому, что вот она — История уходящей Эпохи! Куда уж ярче…»
… и фотографии, фотографии, фотографии! Свадьба так и осталась в моей памяти неким фотоальбомом. Отдельными, разрозненными кадрами, разложенными на белых листах.
Вскинутые палаши моряков, под которыми проходят жених с невестой. Севастопольские адмиралы — группой, старший среди которых, Александр Васильевич Колчак, произносит что-то напутственное и судя по восторженному виду моряков, сулящее невиданные карьерные перспективы рдеющему от смущения жениху, Михаилу Дмитриевичу Арчековскому.
Богаевский, пристально глядящий на Любу и рисующий в большом блокноте какие-то эскизы. Родится ли потом из этих набросков что-то стоящее, Бог весть, но…… я, как брат, сделал всё, что смог!
Потом была поездка через весь город, свадебный обед на двести персон по полусотенной за куверт[29] и всё то, что вспоминается обычно всю жизнь…
Даже папенька сегодня ничего не испортил. Он только благостно улыбался, кивал не всегда впопад и производил впечатление счастливого отца, который, превозмогая страдания, радуется счастью дочери.
А я, изо всех пытаясь не заснуть прямо на банкете и старательно выполняя всё обязанности брата невесты, внезапно осознал…
… все мои испытания, все сложности из тех, от которых хотелось вскрыть вены, это всего лишь разминка перед настоящими проблемами!
… и это странным образом успокоило меня. Так, будто проснулся от спячки прежний Я.
Знаю, потом это пройдёт, но всё-таки… Закончился ли это синтез двух личностей, или я в этом теле просто начал выздоравливать от депрессивного состояния, Бог весть! Но кажется мне, что всё будет хорошо! По крайней мере, я всё для этого сделаю…
Глава 7
Гаудеамус (НЕ) игитур, и революционный террор с позиции личного опыта
— Экий вы красавчик стали, Алексей Юрьевич! — горлицей проворковала Глафира, любовно отряхивая со студенческого мундира невидимые пылинки. Я недоверчиво покосился в зеркало, и оно послушно отразило всё ту же физиономию невыспавшегося упыря с острыми углами, заострённым хрящеватым носом и хрящеватыми же, оттопыренными ушами, кончики которых вдобавок изрядно обгорели и начали оползать некрасивыми лохмотьями.
— Чистый гусар, — мечтательно вздохнув, уверенно подтвердила Глафира и отступила на пару шажков, дабы иметь возможность рассмотреть прекрасного меня целиком. Заметив, как она смотрит на ткань, надраенные до нестерпимого блеска пуговицы и вышивку воротника, я несколько успокоился, и покосившаяся было Реальность со скрипом встала на свои места.
Как и многие женщины, Глафира оценивает не меня и даже не некий цельный образ, а скорее одежду и аксессуары, а я уже так… в пристяжку. Дополнение к аксессуарам, не очень-то, собственно, и обязательное. Главное, чтоб костюмчик сидел!
Папенька, с царственным видом восседающий в полюбившемся кресле на колёсиках, вот уже пару минут одобрительно кивает головой неведомо чему.
— Не посрами, — неожиданно разродился он скрипуче, — Мы, Пыжовы… хм…
Нахмурившись, он попытался было собраться с мыслями, но не вышло. Очевидно, он попытался, в своём обычае, подтянуть славные деяния предков, будь то действительные или мнимые, к нынешней ситуации, но это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд.
Род Пыжовых много чем славен, но слава эта всё больше с запахом тлена, затхлости и пыли, начавшая зарастать паутиной полтора века назад. А с университетами у нас как-то не сложилось, да и с образованием вообще. Всё больше домашним обходились…
Собственно, мы с Любой первые в роду, закончившие полный курс гимназии.
— Не посрами, — ещё раз повторил папенька, хмуря брови, — Ну, иди сюда…
Не желая перечить и ссориться из-за мелочей в столь важный день, я послушно подошёл, нагнулся и был троекратно расцелован в губы с таким видом, будто меня наградили орденом перед строем. Глафира всхлипнула от избытка чувств и прижала к набрякшими векам парадный фартук, зашмыгав носом.
В ней удивительным образом сочетается сентиментальность и практичность. С одной стороны — слезоразлив при семейных сценах такого рода, с другой — без малейших сомнений помогает держать папеньку на успокоительных. Но разумеется, это другое… Впрочем, крестьянское бытие к подобному двоемыслию вполне располагает, и для Глафиры в этом нет никаких противоречий.
Не желая разводить сопли в сиропе, я поспешно выскочил за дверь, сразу вытащив платок и с остервенением протерев губы. Не удовольствовавшись этим, достал из внутреннего кармана маленькую, плоскую фляжку с шустовским коньяком и прополоскал рот, выплюнув затем на ступеньки. В подъезде, обычно пахнущем сыростью, плесенью и немного мышами, запахло праздником и разгулом.
— Ляксей Юрьич! — издали заулыбался Пахом, срывая фуражку и расплываясь во всю лохматую бороду сивым махорочным солнышком, — Эта… с праздничком вас!
Давлю смешок и даю ему заранее припасённую золотую пятёрку, отчего дворник довольно ухает и предвкушающее жмурится.
— Благодарствую! — он кланяется и не до конца разгибается, — Стал быть, не зря! Пояснять контуженный труженик совка и лопаты не стал, да оно и к лучшему, в противном случае я минуты на две мог бы утонуть в «стал быть», «эта», «эвона как оно бывает» и прочих связках слов, в его случае используемых как основной речевой набор.
— Так и я, стал быть… За вас, значица! — всё-таки рожает он и так многозначительно щурит глаза, что даже стайке воробьёв, чирикающих вокруг расковыренной кучки навоза, оставленной вот только что лошадью ломового извозчика, предельно ясно — выпьет!
Так-то Пахом ни-ни… Он не какой-нибудь этот… он человек с пониманием! Но ежели, значица, поднесут… или повод-то какой, повод?! Ну грех же не выпить! А?!
— Поздравляем! — вылетела со двора стайка мелкой, золотушной пролетарской ребятни, разом загомонив благие пожелания и своим воробьиным чириканьем навеяв непрошенные ассоциации. Хмыкнув, щедро оделяю их горстью меди «на конфеты» и шествую к загодя вызванному извозчику, зевающему на облучке.
Это уже вне традиций, но я как представил, что какой-нибудь озлобленный тип в трамвае может изгадить мне мундир… А ведь могут, ещё как могут!