Василий Панфилов – Без Отечества… (страница 14)
Взяв из чемодана чистую одежду, прошествовал в ванную и погрузился в мир начищенной старинной меди, кувшинов с кипятком и услужливо-деловитой горничной, предложившей мне свои услуги.
По законам жанра, горничной полагается быть молодой и привлекательной особой с чёртиками в глазах, но увы, статями и физиономией она напомнила мне скорее старую клячу, да и пахло от неё какой-то конюшней. Впрочем, даже если всё было иначе, я бы не стал распускать руки и каким-либо образом дискредитировать себя.
За время, пока я купался, горничная разобрала мои вещи, развесив их по шкафу и разложив в комоде.
– Ах ты ж… – вполголоса ругнулся я, с колотящимся сердцем проверяя зашитые в одежду ценности. На месте, но…
– Закавыка… – тяну, кусая губы, – а-а, ладно! Вещи чистые, починенные, скажу прислуге, чтобы не трогали. Или…
Скривившись, я понял, что сегодня полночи буду аккуратно выпарывать из одежды золото и деньги, дабы таскать их при себе. А после, в ночь перед отъездом, заново прятать ценности по тайникам.
– И на обеде как на иголках… – бормочу я, наводя перед зеркалом последние штрихи.
Обед не задался. Херр Кирстен, весьма сдержанно, и я бы даже сказал – холодно отреагировавший на знакомство, за каким-то чёртом попытался вести себя со мной с позиции человека, безусловно высшего по положению.
– Алекс, – начал он, разрезая бифштекс, – чем ты думаешь заниматься?
На «Алекс» я вздёрнул бровь, но не стал реагировать резко. Посмотрим… может, он решил-таки принять меня в качестве родственника?
– Учиться, дядюшка Юхан, – спокойно отвечаю, цепляя вилкой морковь.
– Херр Кирстен, – с нажимом сказал он, откладывая столовые приборы.
– Очень приятно, херр Кирстен, – едва заметно склоняю голову, – херр Пыжов.
Разом похолодело так, будто из оконных проёмов выставили рамы.
– Херр… – произнёс одними губами хозяин дома, снова начав терзать бифштекс. Несколько раз он порывался сказать мне что-то, но лишь плотнее сжимал губы и играл желваками, очень заметными на квадратной физиономии, обрамлённой аккуратной бородой.
В глазах матушки заплескалось отчаяние, а я мысленно заматерился. Кажется, всё идёт хуже, чем я рассчитывал… Впрочем, есть у меня планы и на этот случай. Единственное, хотя бы на первых порах, пока не устроюсь, хотелось бы не иметь при себе… балласта.
Маму я люблю, но нужно быть с собой честным – молодому парню гораздо проще и (что немаловажно!) дешевле устроиться в большом городе. Потом, по мере того как освоюсь и обрасту связями, да…
Дело даже не в деньгах, хотя они и важны. Мы, по факту, почти чужие люди, и я несколько лет рос без неё. А я в глазах матушки, боюсь, остался всё тем же маленьким мальчиком… Ну или вариант не лучше – незнакомым и почти чужим человеком. В любом случае, предстоит длительный период притирки, а заниматься этим лучше, когда в жизни всё более-менее стабильно.
– У Алекса приглашение с Сорбонну и рекомендательные письма, – бросив быстрый взгляд на кузину, попыталась спасти положение тётушка Магда.
Физиономия херра Кирстена могла бы послужить натурой для аллегории «Скептицизм», но на замечание супруги он предпочёл отмолчаться.
Обед проходил в неловкой тишине, нарушаемой лишь редкими репликами. Сразу после оного херр Кирстен удалился к себе в кабинет, одарив меня напоследок неласковым взглядом.
– Пойдём, Алёшенька, я тебе особняк покажу, – заторопилась после обеда мама, переглядываясь с хозяйкой дома.
– Буду рад, – соглашаюсь я, утирая губы салфеткой и поднимаясь из-за стола. Экскурсия началась с холла, о котором мне поведали немало интересного, и перетекла в хозяйственные помещения.
– … вот здесь у нас прачечная, – рассказывала она, пригибая голову перед низкой притолокой и заходя во влажное помещение, где трудится худая женщина лет шестидесяти с чудовищно огромными красными руками, сделавшая неловкое подобие книксена и вопросительно глянувшая на матушку.
– Ханна, – представила её мама, – наша прачка.
Услышав своё имя, женщина снова сделала книксен и попыталась улыбнуться, а после, водрузив на гладильную доску огромный чугунный утюг, наполненный раскалёнными углями, скрылась в облаках кисловато пахнущего пара. Матушка смело нырнула в него, и отдав несколько коротких приказаний, повела меня дальше.
С особым тщанием она показала мне сухую кладовку, где в идеальном порядке были расставлены и разложены присланные мной книги, статуэтки и прочие ценности, которые я смог переслать ей ранее. Матушка всё порывалась устроить совместную ревизию, чтобы я убедился в её добросовестности, так что я еле отговорился, отложив это на завтра.
– А вот здесь у нас варенье и конфитюр… – подсвечивая себе керосиновой лампой, с гордостью демонстрировала она ряды банок, горшков, горшочков, низок с сушёными фруктами и холщовых мешочков с ягодами, – на всю зиму хватит! На ярмарках ещё продаём.
– Ой, Алёшенька… ты бы знал, какие здесь, в Оденсе, замечательные ярмарки, особенно Рождественская! Чудо, а не ярмарка! А сладости? Я тебе обязательно куплю! И петушки на палочке бывают! Помнишь? Ты же их любишь!
Улыбаюсь вымученной улыбкой, не споря и не протестуя. Понятно, что матушка видит во мне всё того же маленького мальчика, отказываясь признать, что я повзрослел.
– Да! Пойдём, я тебе свою комнату покажу! – не слушая ничего, она схватила меня за руку и побежала наверх.
Комната у матушки на втором этаже, довольно-таки просторная, светлая, обставленная с большим вкусом и очень уютная. Письменный стол, большой шкаф, комод, небольшая гардеробная и два мольберта, один из которых стоит прямо возле окна.
– Присядь! – скомандовала она, усаживая меня на стул, – Я набросок сделаю. Подожди…
Вытащив расчёску, мама пригладила мне волосы, повернула голову влево, вправо…
– Посиди смирно, мальчик мой, – рассеянно сказала она, – не шали!
Уехал я через два дня, отговорившись крайней необходимостью быть в Сорбонне как можно быстрее.
– … нет, ну как же так, – растерянно говорила мама, – один, в большом городе…
– Луиза, не переживай за мальчика, – тётушка Магда обняла её сзади за плечи, – он у тебя умный и самостоятельный, совсем взрослый мужчина.
– Взрослый… – прерывисто вздохнула матушка, прижимаясь спиной к кузине, – да, взрослый!
– Обещай… – начала она, обращаясь ко мне, – хотя нет, не надо… Просто живи, хорошо?
Высвободившись из объятий кузины, она подошла ко мне, провела рукой по щеке, вздохнула прерывисто…
… а потом с неожиданной силой притянула мою голову, поцеловала в лоб и оттолкнула.
– Ну же… – выдохнула мама, – иди! А то я тебя никогда не отпущу!
Заморгав часто, я простился с мамой и тётушкой Магдой, уселся в экипаж, где на козлах уже восседал сухопарый Гюнтер, укрощённый и присмиревший. Во всяком случае, чемоданы и сундуки, хранимые ранее матушкой, он таскал безропотно и без малейшего намёка на фронду.
– С Богом! – с силой сказал матушка, перекрестив меня, – Ну! В добрый путь!
Гюнтер тронул лошадей вожжами, и подкованные копыта застучали по мощёному булыжником двору. А я всё оглядывался и оглядывался…
… пока усадьба окончательно не скрылась из виду.
Глава 4 Париж. Весна. Любовь
– Вы понимаете, Алексей, как повезло? – проникновенно сказала Эка Папиашвили[14], склоняя набок некрасивую одутловатую голову в скверном парике и пронзительно глядя на меня выпуклыми, базедовыми глазами, испещрёнными багровыми прожилками, – Это Сердце Парижа, его настоящий центр! Лувр, сады Тюильри, это всё ерунда! Там невозможно, просто невозможно жить! Поверьте мне, Алексей. Я знаю, о чём говорю!
В голове, после тяжёлой дороги, звенящая пустота и никаких мыслей. Хочется только затащить наконец свой багаж наверх, помыться и сходить поесть.
– Латинский квартал – вот где сердце Парижа! – патетически восклицает Эка, – Здесь и только здесь настоящая жизнь!
Киваю машинально, сейчас я готов согласиться на что угодно… Да и русский язык хозяйки стал для меня изрядной неожиданностью, несколько выбив из привычной колеи.
– Вам повезло, Алексей! – снова восклицает она, и я вяло отмечаю, что восторженности и восклицательных знаков в её речи избыточно много, – Вы не представляете, сколько было желающих здесь поселиться, но я отказала всем, потому что я вижу, вы порядочный юноша! Вы понимаете, как вам повезло, Алексей?!
Киваю, вымученно улыбаясь…
– Да что вы меня задерживаете! – внезапно возмущается она, – Пойдёмте!
Грузно переваливаясь с боку набок, она начала подниматься по узкой, скрипящей деревянной лестнице, ощутимо прогибавшейся под её весом. От женщины ощутимо пахнет застарелым потом и духами. Большой отвислый зад ходит ходуном перед моим носом, прямо на глазах пятна пота на спине и подмышками становятся больше.
– Уф-ф… – выдохнула она, взойдя наверх, – утомили вы меня, Алексей!
– Ну, смотрите, смотрите! Видите, как вам повезло? Вот здесь… – она сделала широкий жест, показывая на стену мансарды, украшенную картинами самого дурного вкуса, – Сорбонна! А подойдите к окну…
Она распахнула окошко и встала сбоку, указывая меня рукой куда-то в небо.
– … видите?
– Н-нет, – отвечаю озадаченно, не в силах протиснуться мимо Эки, – Я, собственно…
– Это Латинский квартал! – перебила она меня, – Кто бы вам что ни говорил, но это самый центр Парижа! Вы понимаете, как вам повезло? Там, менее чем в километре, Сорбонна! Храм наук! Профессура, друзья, студенческая жизнь… Ах, Алексей, как я вам завидую!