Василий Панфилов – Без Отечества… Цикл ’Без Веры, Царя и Отечества’ (страница 31)

— Бывают, стреляются, — упрямо возразил Федот.

— Да и хуй с ними, — зло парировал Афоня, — ты если офицер настоящий, так должон не только приказы выполнять, но и головой думать! А ещё за подчинённых отвечать! Эти же… почитай все — кто в Легион Чести записался, кто…

— Один хер на руку французам играют, — мрачно сказал рябой тёзка, — Дескать, вину свою понимают… ну и такое всё. А иной может мно-огое сделать… У многих тут дома, поместья. Катались по Парижам, как на дачу!

— Игнатьев, сука… — он грязно заругался, а я не сразу понял, что речь идёт о русском военном атташе графе Игнатьеве[iii] — том самом, который «50 лет в строю», передавшим большевикам какую-то огромную сумму. Вроде как порядочный человек… так получается.

Но почему граф, пользующийся огромным авторитетом во Франции, не заступается за русских солдат? Ведь именно через него проходят военные контракты! Размещение военных заказов во Франции и поставка их в Россию, это огромные деньги!

… мало того, это ещё и политика.

Стоит ему только продемонстрировать недовольство, и ситуация оч-чень быстро начнёт меняться. Но не демонстрирует… почему?

Воспитание? Искренне считает, что так и надо, и что «скотину в серых шинелях» надо держать в узде? Мыслит государственными категориями, видя в этом не трагедию личностей, а статистику?

Не знаю…

… но судя по всему, господа офицеры этой проблемой не занимаются. Не хотят.

Отдельные отщепенцы в невысоких чинах, не отделяющие себя от солдатской массы, не в счёт.

Выводы делать рано, но…

… судя по всему, решать эту проблему придётся мне. Больше, так получается, некому.

*****

Комнатушка в полуподвале низкая, сырая, отчего у меня возникает ощущение, будто я здесь уже бывал, хотя разумеется, это не так. Просто с того раза, как я побывал в рабочих казармах, это да-алеко не первое для меня прибежище русских в Париже, а они всё больше — вот такие, сырые и полутёмные.

Более чем наполовину комната заставлена тюками с разным тряпьём, высотой почти под самый потолок, на котором по облупившейся штукатурке змеятся трещины. Окошки крохотные, символические, под потолком. Насколько я знаю, находятся они заметно ниже уровня земли, в своеобразном «кармане». Света оконца почти не дают и служат скорее для вентиляции, но судя по давящей духоте и сырости, с этой работой не справляются.

В углу, в проходе между тюками, узкая койка из ящиков, с тонким тюфяком поверх, застеленная старым бельем и прикрытая тонким штопаным покрывалом. В стене несколько больших, загнутых вверх гвоздей с тщательно отполированными шляпками, на которых висит расправленная военная форма со знаками различия зауряд-врача[iv], да под ней старые, но тщательно начищенные яловые сапоги.

Ни стула, ни стола… Ничего, кроме узкой койки, вбитых в стену гвоздей, тусклой лампочки под самым потолком и тюков с одеждой.

Собственно, на одном из них я и сижу, перебирая бумаги из пухлой, раздутой папки. Вырезки из французских и русских газет, письма и записки, фотографии и копии судебных решений, короткие досье и прочая, прочая…

— Дитерихс, — изредка комментирует сидящий напротив Арслан, знающий, кажется, все бумаги наизусть, вплоть до мельчайшей потёртости.

Память тут же подсказывает мне, что Дитерихс воевал на Балканах во главе Второй Особой пехотной бригады, и единственная его победа была в ноябре шестнадцатого года, когда он вместе с сербами разбил части болгарской армии, после чего союзники заняли город Монастир.

Несмотря на отнюдь не выдающиеся военные достижения, после Октябрьской Революции[v] был отозван в Петроград, где стал сперва генерал-квартирмейстером[vi] в Ставке, а потом — начальником штаба у Духонина[vii].

Тот самый случай, когда лозунг «Умные нам не надобны, надобны верные», которого истово придерживался последний Самодержец, оказался сильнее здравого смысла. Важный пост достался человеку ничтожному, но верному, и к тому же — рьяному монархисту.

Во время Февраля проявил себя более чем никак, вместо организации сопротивления большевикам сбежав из Петрограда. А казалось бы…

Ныне обретается в Украине начальником штаба Чехословацкого Корпуса[viii], и на этом посту прославился пока только как инициатор создания Добровольческих формирований с идеологий защиты веры — православных Дружин «Святого Креста» и мусульманских Дружин «Зелёного Знамени[ix]». Личность скорее одиозная, нежели яркая, но удивляться нечему, таких в Российской Империи полно.

— За любую соломинку хватались, — кривовато усмехнувшись, пояснил Арслан, понимая меня без лишних слов, — кому только не писали…

— И всё без толку? — удивляюсь я.

— Почти, — вздыхает медик, усаживаясь поудобней, и ухитряясь даже на тюках с одеждой выглядеть светски, — Там в конце есть…

Быстро перелистываю, но не спешу читать, вопросительно глядя на Арслана.

— Формальные отписки, нотации и обещания непременно разобраться, — отвечает тот устало, прикрывая припухшие от постоянного недосыпания веки.

— Слушай… я пойду покурю? — спросил он меня, разминая пальцами самодельную папиросу, — Или у тебя есть какие-то срочные вопросы?

— Давай… — я поднялся с тюка, подхватив подмышку папку, — я с тобой.

Вышли вдвоём на узкую улочку, пропахшую специями, кожей и восточной кухней, и до того переполненную Востоком, что у меня снова появилось ощущение, будто я оказался в Стамбуле. Турки, арабы… мусульманское гетто…

… и медик который работает в одной из здешних лавчонок продавцом, грузчиком, бухгалтером и не пойми кем, получая взамен очень скромную зарплату и койку в складском помещении.

А папка…

… собственно, она и есть та причина, по которой зауряд-врач с фронтовым опытом и квалификацией, которой вполне достаточно для подтверждения диплома, вынужден ютиться в гетто.

В мятеже он не участвовал, но (вот ужас!) отказался покинуть лагерь мятежников, оказывая тем медицинскую помощь. А потом, наплевав на прямой приказ командования, пытался защищать мятежников в суде, рассказывая, как оно было на самом деле…

… а потом — пытался рассказать репортёрам, что при подавлении мятежа в лагере Ла-Куртин было не трое убитых и тридцать шесть раненых[x], а почти шестьсот! Да и как могло быть иначе, если мятеж подавляли с артиллерией…

Неудобный свидетель. Да, собственно, и не он один… Ещё с десяток офицеров, в чинах не выше штабс-капитана, пытаются как-то облегчить участь военных работников и незаконно осуждённых на каторжные работы русских солдат, но все они — почти парии в офицерской среде.

Не то чтобы вовсе нельзя защищать «скотину в серых шинелях»…

… но при защите оной необходимо давить на большевистских и анархистских агитаторов, осознание солдатиками собственной вины и раскаяния, да обещания непременно, вот сию минуту начать искупать оную кровью, лимфой и иными телесными жидкостями.

Говорить же репортёрам и на суде, что солдаты действовали в рамках изданного Временным Правительством закона, и что имели полное право собираться в Комитеты и решать свою судьбу, нельзя. Дурной этот закон или нет… но Временное Правительство признанно Союзниками законным правопреемником Российской Империи. Точка!

Нельзя говорить и о количестве убитых. О том, что суды проходили с нарушением как международного, там и собственного, французского права, тоже нельзя. Табу!

Можно каяться в былых ошибках, вступать в Легион Чести или Иностранный, просить о переводе в части французской армии. Словом — можно действовать в строго очерченных Системой и обществом рамках.

Наверное… да что там наверное, я точно преувеличиваю. Не все офицеры бросили солдат в беде, не все граждане Франции оказались равнодушными к произволу властей и не все французы считают солдат Экспедиционного Корпуса, а заодно и всех русских — предателями. Но пока — так…

Французы, что не новость, очень эгоцентричны как нация, и решительно любое событие они рассматривают через призму Великой Франции. А эту войну «вытянула» именно Франция, экономические и человеческие потери совершенно чудовищные. Отсюда и болезненное, до судорог, восприятие войны и всего происходящего…

… им попросту больно.

События в России, и без того весьма неоднозначные, с подачи властей трактуются прессой так, что рядовой француз воспринимает это как предательство. Он, француз, умеет думать, сожалеть и сочувствовать…

… но всё это потом.

Француз горяч, пылок, и у каждого, решительно у каждого есть погибшие на фронте родственники и друзья. Отсюда и такое болезненное отношение к русским солдатам… как они могли?! Как?!

Им, французам, всё кажется, что русские топчутся по памяти павших воинов, что они предают некие общие цели и идеалы, решительно забывая о том, что цели и идеалы русских солдат столь решительно отличаются от идеалов французского общества. Забывают они, а вернее всего, и не задумываются о том, что это Франция болела реваншизмом, и что именно в груди французов тлел пожар захваченных в прошлой войне Эльзаса и Лотарингии.

Россия в этой войне — вынужденный союзник, почти вассал, отрабатывающий французские кредиты. Кредиты, которые не видел, не ощутил в своём горшке со щами русский крестьянин или рабочий. Кредиты, которые оседали в виде бриллиантов на шее Матильды Кшесинской, поездок в Ниццу и Биарриц сановных господ, их жён, любовниц, детей и секретарей.