Василий Панфилов – Без Отечества… Цикл ’Без Веры, Царя и Отечества’ (страница 2)

Поставив чемодан и саквояж на пол, я сел на скрипнувшую кровать и усмехнулся криво. Как-то всё… неинтересно, тускло и тухло. Не так всё… не так!

С силой вдохнув, полной грудью вобрал затхлый воздух отеля и раскашлялся.

— Да чтоб ты! — кашель никак не унимается. Простуда, не простуда… но привязалась какая-то зараза ещё с Москвы, а Выборгское стояние усугубило моё нездоровье. Да ещё воздух… Это ж как надо расстараться, чтобы в номере отчаянно дуло изо всех щелей и при том было затхло и душно?

Пожелав мира и добра строителям отеля, а пуще того, его хозяевам, портье и горничным, принялся разбирать вещи, чертыхаясь поминутно. Видеть на сорочках следы грязных подошв едва ли не физически неприятно, каждый раз вспоминался тот унизительный обыск, стояние голышом на холодном полу, хлопающие двери и зрители, видевшие мой невольный стриптиз.

Настроение ни к чёрту! Попытался утешить себя тем, что вырвался из России, погружающейся в Гражданскую Войну, но попытка не удалась. Я в самом начале квеста, и подозреваю, он не закончится с моим прибытием в Париж. Чёртов возраст…

Кое-как разложил вещи, оставив чемодан полуоткрытым, и задумался, кусая губы. Несколько дней в дороге без возможности помыться, это по нынешним временам не Бог весть какие трудности, но…

— Сорочкой обтереться, что ли? — нерешительно озвучил я, поглядывая на умывальник. Сауна при отеле есть, но оставлять багаж без присмотра…

Встав, заглянул в жестяной бачок умывальника, приоткрыв потемневшую от времени крышку, и увиденное меня отнюдь не порадовало. Бачок давно пора вымыть изнутри, на дне застоявшаяся вода, да с десяток мелких тараканов.

— В баню, что ли… — задумался я, делая мучительный выбор между паранойей и стремлением к чистоте. Сразу же зачесалось всё тело, да так, будто на меня высыпали полную жменю клопов вперемешку со вшами!

Почёсываясь, заметался по номеру, выискивая возможные тайники и мучительно размышляя о степени порядочности финских горничных, но плюнул отнюдь не метафорически, и решил положиться на уже выручившую меня психологию. Собрав узелок с чистой одеждой, методично разложил взятые с собой обманки по тайникам, которые здешняя прислуга знает уж всяко лучше меня!

— Сработало на таможне… — не договорив, дёргаю плечом и спускаюсь вниз, утешая себя тем, что финны один из самых законопослушных народов. Получается так себе, таможня с её скотством произвела на меня неизгладимое впечатление.

— Чем мок-ку помо-очь? — поинтересовался портье, не сразу отвлёкшись от увлекательного наблюдения за половой жизнью тараканов. Выслушав меня, он закивал важно.

— А как же… одна из лучших саун в Хельсинки!

Сильно сомневаюсь… но спорить не стал, напротив — подбросил в хилый очаг его разума немного сырых дров, вспомнив некогда посещённые бани и сауны разных стран и народов и весьма лестно отозвавшись о собственно финской. Лобызать меня в дёсны портье не стал, но взгляд его, прежде тухлый и несвежий, оживился и стал вполне осмысленным, почти дружелюбным.

Сауна не показалась мне заслуживающей высоких эпитетов, но впрочем, сносная. Единственное, несколько тесноватая, да и соседство компании моряков, благоухающих парами алкоголя и переговаривающихся на дикой смеси нескольких языков, не сильно порадовало. Так что мылся я наскоро, а в парилку сделал всего два захода, исчезнув сразу, как только голоса моряков стали громче, а движения размашистей.

— Ещё мне не хватало в морду выхватить от пьяного быдла, — бормотал я в раздевалке, наскоро вытирая голову полотенцем и настороженно прислушиваясь к происходящему в парной.

Поднявшись в номер, проверил наскоро тайники и швы в одежде, и только тогда выдохнул облегчённо. В дверь постучали, и я невольно насторожился…

— Да, сейчас, — отозвался я, делая шаг к двери и поворачивая торчащий в замке ключ.

— Топрый вечер, сутарь, — сухо поздоровалась со мной приземистая немолодая горничная, даже не пытаясь натянуть на лошадиную физиономию любезное выражение, — Пельё?

— Вечер добрый, — отзываюсь озадаченно, — Простите?

— Пельё, — горничная закатила глаза и пробормотала несколько слов на финском. Не уверен, но кажется, в её монологе прозвучало и «рюсся» в соседстве с парочкой не менее лестных эпитетов, — грязное пельё, стирать.

— Ах да! — понял я наконец, смутившись неведомо чему, — Да, вот… держите.

Забрав узел с грязным бельём горничная ушла, на прощанье выразительно качнув толстым задом и не менее выразительно хлопнув дверью. Я попытался понять её… понять всех финнов, которых веками угнетал Петербург…

… но не получилось. Естественно, я многое не знаю и не могу натянуть на себя чужую шкуру, но… Нет, не получилось.

В животе забурчало, и я, прихватив загодя припасённую газетку, пошёл в туалет, находящийся в конце коридора. Здесь мне пришлось отстоять прокуренную очередь, сжимая ягодицы и слушая неторопливые разговоры на финском, шведском и датском, приправленные туалетной музыкой и соответствующими запахами.

Дождался… Внутри — два посадочных места, разделённые невысокой перегородкой, два писсуара и единственный подтекающий умывальник в обрамлении мелкой, неровно выложенной кафельной плитки грязно-синего цвета. В одной из кабинок тужится грузный финн, комментируя всё происходящее безо всякого стеснения, и меня аж ностальгия пробила…

… как в армии когда-то! Только что посадочных мест побольше было, а так один в один.

Вернувшись в номер, шуганул тараканов из умывальника, и не прибегая к помощи горничной, тщательно вымыл бачок, натаскав потом воды из туалета. Уборка, как ни странно, помогла привести мне мозги в порядок, пребывавшие до того в каком-то интеллектуальном оцепенении.

Да, всё по-прежнему хреново! Но я жив, относительно здоров, вырвался из объятой войной страны и имею все резоны смотреть в будущее с толикой оптимизма!

— Бывало и хуже, — пробормотал я, усаживаясь на кровать, но мантра эта помогла слабо. Впрочем… и чёрт с ней! Думать буду завтра, а пока — спать! Уснул я, кажется, едва коснулся головой подушки в вылинявшей наволочке, из которой торчало жёсткое перо…

… а разбудила меня перестрелка и взрывы гранат в непосредственной близости от гостиницы…

Не сразу понимаю, где я нахожусь и что, собственно говоря, происходит! Снилось мне всякое… соответствующее, так что даже проснувшись, первое время ещё не осознал этого, считая за отголоски кошмара.

Снова выстрелы, и в этот раз — точно наяву… пуля, разбив окно в моём номере, расщепила дверцу шкафа, застряв в ней. Окончательно проснувшись и с силой втянув воздух в грудь, я скатился с кровати и залёг под ней с колотящимся сердцем на ледяном полу, ругаясь на всех известных мне языках разом.

Чихнув, подтягиваю под себя выцветший даже не от старости, а от ветхости, прикроватный коврик из лоскутков, запихивая себе под грудь, живот и пах. Босые ноги мёрзнут страшно, а обнажённая спина покрылась мурашками, атавистически топорщащими отсутствующую шерсть.

Сердце колотится, заходясь в невообразимой лезгинке, адреналин выделяется, кажется, через поры, а мозг судорожно перебирает варианты, перескакивая от «затаиться и не дышать» до «бежать хоть куда, но очень быстро!» Меня начинает колотить дрожь, разом нервная и от холода, снова чихаю, сжимая нос рукой и вслушиваясь в пальбу, пытаясь на слух определить, что же там, чёрт подери, происходит!?

Выстрелы из винтовок и охотничьих ружей щедро разбавлены револьверной трескотнёй, да где-то вдали послышалась длинная пулемётная очередь из «Мадсена». Взрыв! Лязг огромной кучи железа и небольшое, но явственное сотрясение почвы.

— Не иначе как паровоз рванули, — соображаю я, постукивая зубами, — ну или вагоны… хрен редьки не слаще! Резво начали… знать бы ещё, что именно! И, собственно, кто…

Топот ног в коридоре, крики, ругательства… и чуть помедлив, я выкатился из-под кровати, собирая на себя пыль и дохлых тараканов.

— Проклятье какое-то, право слово… — сдавленно шиплю я, и от обиды — аж слёзы на глазах! Как-то всё это неправильно… Стрельба эта, тараканы… Больше всего, пожалуй, меня раздосадовало весьма своеобразное пробуждение и дохлые насекомые, которых я с превеликим отвращением стряхиваю, теряя секунды. Как-то это всё унизительно и гадко…

Отряхнувшись, первым делом вытаскиваю из саквояжа «Браунинг» с запасными обоймами, остро радуясь тому, что по нынешним временам личное оружие считается таким же уместным аксессуаром, как запонки и часы. С оружием в руках чуть успокоился, и не отрывая взгляда от двери, пытаюсь одеться, не вставая с пола.

— Весь мусор собрал, — злюсь я на ситуацию, натягивая брюки лёжа на полу. Некстати напомнил о себе мочевой пузырь, отчего настроение резко ухнуло вниз. Если приспичит, я могу использовать ведро под умывальником, и не сомневаюсь нисколько, что большая часть постояльцев делает тоже самое. Но…

… я чужак! Веналайнен[i].

Обыденное действие, ничуть не зазорное для аборигенов, мне могут попомнить, а слышать оскорбительное шипение «Рюсся!» в спину, или пуще того — публичный выговор, который та же горничная с лошадиной физиономией сделает с наслаждением, ой как не хочется!

Стрельба тем временем несколько затихает, отдаляется от вокзала. Помедлив немного, перебрался с пола на кровать, улёгшись на простыни прямо как есть, в одежде. Из разбитого окна сильно дует, и горстями насыпается на дощатый пол быстро тающий снежок. Уже решил было прикрыться одеялом, но в коридор начали выходить возбуждённые постояльцы, и я, подумав немного, присоединился с ним.