Василий Никитенков – Охотник на нечисть (страница 1)
Василий Никитенков
Охотник на нечисть
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
<Глава 1. Тьма в Чернолесской>
Снег падал большими хлопьями, срываясь с чёрного неба, будто сама тьма сбрасывала кожу. Ветер выл меж покосившихся изб, и этот вой был похож на голоса – протяжные, жалобные, словно деревня шептала Артёму:
Он стоял на тропе, ведущей в Чернолесскую, глядя на деревянный знак, полусгнивший от времени. Когда-то на нём было вырезано «Божией милостью живём», теперь же чёрные буквы облупились, и на сыром дереве проступили багровые пятна плесени.
Артём натянул на лицо капюшон плаща, перехватил ремень с кобурой. За плечами – винтовка Мосина, в сапогах скрипел иней. Каждый шаг отзывался глухим звуком в заснеженной пустоте.
Двадцать лет назад сюда не ступала нога человека. Люди ушли после мора – говорили, что вода в речке почернела, скот падал, а дети начинали говорить чужими голосами. Те, кто не уехал, исчезали бесследно. С тех пор Чернолесская стала чёрной меткой на карте Сибири.
Но неделю назад в Орден пришла весть: охотник из соседнего тракта видел свет в окнах, а ночью, у дороги, кто-то пел колыбельную. Потом охотник пропал.
Артёма отправили проверить. Один.
Ветер бил в лицо острыми льдинками, пробирая до костей. Мороз стоял лютый – двадцать пять, не меньше. Снег лежал на крышах толстым слоем, как саван.
Артём толкнул ворота первой избы. Скрип – глухой, жалобный. Запах ударил в нос – сырость, плесень, что-то мёртвое, давно истлевшее. Он шагнул внутрь. Доски пола под сапогами жалобно скрипели, словно стонали.
Внутри было холодно, как в могиле. На стене висели обрывки икон, покрытые сажей. В углу стояла детская кроватка, перекошенная, а на подушке лежала тряпичная кукла с вырванным глазом.
Артём провёл ладонью по прикладу винтовки.
–
И тут он услышал.
Пение.
Тихое, тянущееся, как туман.
–
Голос был женский, тёплый, ласковый. Артём замер. Сердце ударило глухо. Звук шёл с улицы.
Он вышел. Снег хрустел под ногами. Меж изб тянулись чёрные просветы, где ветер носил снежную пыль. Луна вынырнула из-за туч, осветила поле белым мертвенным светом. И в этом свете он увидел её.
Женщина.
Стояла у колодца, в белом сарафане, босая, волосы золотые по плечам. Снежинки таяли на её коже, но она не дрожала. Пела, укачивая в руках младенца, завернутого в платок.
Артём замер. Сердце колотилось, но взгляд не мог оторваться. Девушка была красива до боли. Тонкая талия, изгибы, которые угадывались даже под сарафаном. Она подняла голову, глянула на него. Глаза – зелёные, глубокие, как лесное озеро.
–
Она сделала шаг, ещё один. Снег не оставлял следов под её ногами. Артём почувствовал, как в груди что-то сжалось. Его пальцы ослабли на ремне винтовки.
– Кто ты? – хрипло выдавил он.
Она улыбнулась. Медленно, плавно. Платок с ребёнком соскользнул – и в руках оказался комок чёрной сажи, который упал в снег и растаял. Женщина протянула к нему руку. Ладонь – теплая, живая, пальцы тонкие, как у девы.
–
Артём почувствовал жар. Не от костра – от неё. Кровь стучала в висках, дыхание сбилось. Она подошла совсем близко, коснулась его щеки. Её пальцы – горячие, как огонь. Снег таял на её коже и капал ему на грудь.
И в этот миг он заметил: её зрачки растянулись, закрыли зелень, стали чёрными. Улыбка вытянулась, губы разошлись, обнажая зубы – острые, как у зверя. Сарафан задергался, словно в нём шевелилось что-то живое.
Она прошептала:
–
В следующее мгновение её тело разорвалось тьмой. Из спины вырвались длинные, как корни, щупальца, покрытые чёрной слизью. Сарафан порвался, обнажив грудь, но она уже не была женской – мясо и тьма, слиянные в чудовище.
Артём рванул винтовку, выстрелил в упор. Вспышка озарила снег. Тварь взвыла, ударила щупальцем – его отбросило в сугроб. Лёд хрустнул под спиной.
Он перекатился, ухватил нож, клинок с рунами блеснул. Прыгнул вперёд, вогнал лезвие в тёмное мясо. Жар ударил в ладонь, как от раскалённого железа.
Тварь завизжала, обвилась вокруг него, щупальца хлестали, как змеи. Он орал, рвал её тело, пока рука не онемела. Наконец чёрная масса вздрогнула, рассыпалась пеплом.
Тишина.
Только вой ветра.
Артём тяжело дышал, сжимая клинок. Кровь капала на снег – тёмная, как чернила. Он поднял глаза – и замер.
На крыше соседней избы стояла фигура. Женская. Голая. Чёрные волосы, до пояса, глаза – два горящих угля. Она смотрела на него. Улыбалась.
И исчезла.
Артём медленно вытер нож о снег. Мороз кусал кожу, но холод теперь был в другом – глубоко внутри.
Ветер стих, словно сама тайга задержала дыхание. Метель рассеялась, и небо вывалило холодные звёзды, будто следило за ним. Артём сидел в снегу, сжимая окровавленный нож. Клинок дрожал в пальцах, а вместе с ним дрожал он сам.
Тварь исчезла, но её след остался – запах. Тяжёлый, как смола, тянущий из глубины лёгких, вязкий. От него хотелось бежать.
Артём поднялся. Снег хрустнул под сапогами. Шаги отдавались в тишине громом. Каждый дом смотрел на него чёрными провалами окон, как глазницы мертвецов.
И тогда он заметил следы.
На снегу – цепочка маленьких босых ступней, тонких, женских. Они вели к старой церкви на краю деревни. Ступни, отпечатанные в морозе, не таяли, будто обожжённые в снегу.
Голос прозвучал в голове. Мягкий, глубокий, женский. Артём застыл, пальцы сжали рукоять ножа так, что побелели костяшки. Он обернулся – никого. Только вихрь снежной пыли.
–
Она возвышалась, как гниющий зуб, деревянная, покосившаяся, с крестом, который давно упал и валялся в снегу. Двери были распахнуты. Внутри темнота клубилась, как дым.
Артём шагнул внутрь.
Хрустнул лёд под сапогами.
Запах ударил в нос – прелый, сладковатый.
В центре церкви стоял стол. На нём – чёрная свеча, горящая ровным красным пламенем. Воск стекал по боку, капая на что-то, похожее на кости.
А вокруг – иконы, но лица на них были стёрты. Лишь пустые овалы, словно кто-то выцарапал глаза.
И снова – голос.
–
Он обернулся – и дыхание сбилось.
Она стояла в проходе. Женщина.
Белая кожа, на которой играл свет свечи. Длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Глаза – зелёные, сияющие, как лес весной.
На ней – ничего. Ни платка, ни сарафана. Только тень, скользящая по телу, как живая.
Артём почувствовал, как в груди что-то сжалось, будто сердце стало слишком большим для рёбер. Он шагнул назад, но ноги не слушались. Она шла к нему медленно, плавно, как вода.