Василий Никитенков – Демон перекрестка (страница 1)
Василий Никитенков
Демон перекрестка
<Пролог>
Ночь была липкой и тёмной, словно чёрный мёд разлился по земле. Дороги сходились крестом – четыре пустые линии, ведущие в никуда. Ветер затих, туман прижался к земле, оставив только один звук – собственное сердце.
Он стоял на перекрёстке и ждал.
И вдруг она появилась. Не вышла из тени – вытекла, будто сама ночь решила принять облик женщины. Высокая, хищно красивая. Длинные ноги в чёрных чулках блеснули в тусклом свете луны, платье прилипало к телу, обнажая линии бедер и тяжесть груди. Губы – красные, влажные, словно после вина. В глазах – угли, горящие изнутри.
Она подошла близко, так близко, что запах её кожи – сладкий, но с ноткой гари – ударил в голову сильнее вина.
– Ты знаешь правила, милый? – её голос был обволакивающим, низким, с хрипотцой. – Я даю тебе всё, чего ты хочешь. Десять лет счастья. Десять лет силы. Десять лет, чтобы любить, мстить, наслаждаться.
Её ногти скользнули по его щеке, оставив тонкую красную царапину.
– А потом, – она улыбнулась, показывая острые, хищные зубы, – я прихожу за тобой.
Он дрожал, но желание было сильнее страха. Он кивнул.
Она засмеялась – звонко, вульгарно, так, будто смеялась сама ночь. И, наклонившись, обожгла его губы поцелуем.
– Запомни, красавчик, – прошептала она, – перекрёсток всегда считает до десяти.
И туман сомкнулся над ними, словно склеп.
Цена, которую никто не считает
Ночь на перекрёстке всегда гуще, чем где-то ещё. Луна там кажется ниже, фонари мигают, будто дышат в такт с сердцем, а ветер приносит запах жжёного сахара и сырой земли. Сюда идут не ради дороги – сюда идут ради сделки.
Она появляется по-разному. Иногда – внезапно, из тени, как кошка. Иногда – в виде молодой женщины с длинными ногами и слишком откровенным декольте, чтобы прохожий мог отвести взгляд. Её зовут так, как ты сам назовёшь. Но чаще всего – просто: Демон перекрёстка.
– Ты зовёшь меня? – её голос похож на гитарный аккорд, слегка фальшивый, но именно поэтому запоминающийся.
Она не торопится говорить про цену. Желание важнее. Ты просишь – она улыбается. Ты получаешь – и только потом, через десять лет, когда мир вокруг кажется привычным, в дверь постучат. Или в окно. Или за спиной залают собаки.
<Глава I. Артём>
Он всегда считал, что в его жизни есть ритм, слышимый только ему одному. Сначала – в гулком шёпоте ветра за окном хрущёвки, где он рос. Потом – в скрипе половиц, когда мать, усталая после смены, кралась на кухню, чтобы не разбудить его. Ещё позже – в шуме электрички, увозившей его каждое утро в музыкальное училище.
Артём слушал мир так, как другие дышали: постоянно, невольно, будто в каждом шорохе искал недостающую ноту.
Детство
Он родился в семье, где музыки не было. Отец – сварщик, мать – кассирша в магазине. Денег хватало едва на хлеб и молоко. Но когда Артёму было девять, в доме появился странный предмет: старая, вся в трещинах гитара, которую сосед выкинул на помойку. Мальчик подобрал её и принёс домой, как находку, как сокровище.
– Зачем тебе этот хлам? – ворчал отец, но не выбросил.
Артём начал терзать струны. Сначала – глухо и коряво, пальцы болели, ногти ломались. Но в этом шуме он слышал музыку. Вечерами сидел у окна, глядя на тёмный двор, и играл до тех пор, пока мать не гасила свет.
Юность
К пятнадцати годам Артём уже сочинял песни. Они были наивные, простые – о дождях, о девчонках из соседних дворов, о тоске по чему-то большому, что будто бы ждало за пределами этого серого города.
В школе его считали странным: тихий, с вечно облезшей гитарой, с тетрадями, исписанными аккордами и строчками. Девчонки смеялись:
– Поёт, как будто в телевизор попадёт!
Артём лишь упрямо улыбался. Он знал: попадёт.
Он поступил в музыкальное училище. Казалось, жизнь пошла по нужной тропинке. Но вскоре понял: даже там музыка принадлежала не душе, а дисциплине. Его преподаватели твердили: «Ты должен играть классику. Никакого самодеятельного рока. Ни слова про сцены и группы. Это несерьёзно».
Артём не слушал. Он писал песни и мечтал собрать группу.
Первые шаги
В двадцать лет он впервые вышел на маленькую сцену местного клуба. Перед ним стояли десятка два студентов, кто-то с пивом, кто-то с насмешкой. Он дрожал, как осиновый лист, но спел. И впервые услышал аплодисменты.
То чувство было сильнее любого наркотика. Его песни услышали. Его слова проникли в чужие души. Пусть ненадолго, пусть на миг, но это случилось.
Он хотел большего.
Первая любовь Артёма
Артём тогда ещё не пил, не шатался по подворотням, не искал забвения в дешёвом вине. Он был другим – стройным, с ясными глазами и вечной гитарой за спиной. Учился в музыкальном училище, играл в подземных переходах и верил, что однажды его заметят.
И рядом с ним была Лена.
Она училась на художницу, рисовала портреты на Невском – быстрые наброски, за которые туристы бросали в её коробку мелочь. Лена умела смеяться так, что весь шум города стихал, и даже Артём, обычно зажатый и молчаливый, раскрепощался.
Их история началась просто: Артём сел в переходе играть, а Лена, возвращаясь с лекций, остановилась. Он спел песню собственного сочинения – про дождь над крышами, про окна, где горит жёлтый свет, про тоску по дому. Лена слушала, и её глаза блестели так, будто каждая нота попадала в сердце.
– Это ты сам написал? – спросила она после.
– Сам, – Артём смутился. – Но кому они нужны, такие песни?
– Мне, – ответила Лена. – Мне нужны.
С того вечера они стали вместе. Она рисовала его в своих альбомах, а он сочинял под неё новые песни. Лена была его первой слушательницей, первой критикой и первой музой. Артём мечтал: "Вот когда я стану знаменитым, Лена будет рядом. Она будет сидеть на первых рядах, а я – петь только для неё".
Они встречались два года.
Дешёвые кафешки, долгие прогулки вдоль реки, поцелуи на мосту в мороз. Лена верила в него, как никто другой. "Ты сможешь, Тёмка, – говорила она. – Главное – не сдавайся. Ты родился для сцены".
Но мир оказался жестче, чем их мечты.
Кто-то говорил Артёму: "У тебя хороший голос, но песни слишком мрачные". Другие: "Сейчас не то время для гитары". Продюсеры вежливо отмахивались: "Интересно, но не формат".
Каждый отказ врезался в его сердце, как нож. Лена утешала, но со временем Артём стал другим. Он начал злиться, раздражаться, искать утешения в бутылке. Сначала это было «для смелости» перед концертами в клубах, потом – чтобы забыть унижения.
Лена пыталась бороться за него. Забирала из баров, поила крепким чаем, сидела рядом, когда он трясся от похмелья. Но однажды он сорвался. Они поссорились на лестничной клетке. Артём кричал, что она ничего не понимает, что он сам знает, как устроен мир.
– Я верила в тебя, – только и сказала Лена, закрывая дверь. – Но ты сам себя теряешь.
Это была их последняя встреча.
После её ухода Артём словно надломился. Он понял: без Лены его песни звучат пусто. Но уже было поздно – горечь, вино и отчаяние крепко вцепились в него. Именно тогда в его голове впервые возникло слово перекрёсток.
Перекрёсток
Ночь, когда он пришёл к перекрёстку, была сырой и холодной. Луна висела над пустырём, воздух пах гнилью. В руке он держал гитару – сломанную, с оторванной струной.
Он встал посреди перекрёстка и закрыл глаза.
– Я хочу, чтобы меня услышали, – сказал он в темноту.
И тьма ответила.
Из мрака вышла женщина – высокая, в длинном чёрном плаще, глаза её горели, как угли. Она провела пальцем по его щеке.
– Тебя будут знать. Твои песни будут петь миллионы. Но через десять лет их будут петь уже без тебя.
Артём не задумывался. Он кивнул.
И гитара в его руках зазвучала так, будто струны натянули на небесах.
Год первый. Искра Ночь была холодной, сырая земля под ногами дышала влагой, будто перекрёсток сам собирал чужие судьбы в лужи. Артём стоял, сжимая в пальцах струну, сорванную с его старой гитары. Ветер хлестал по лицу, а в голове звенела только одна мысль: «Хочу, чтобы меня услышали». Сделка прошла тихо – ни грома, ни вспышек. Просто голос в темноте и фигура, от которой веяло железом и пеплом.– Дашь мне душу, получишь голос, что не забывают, – сказал он. Артём кивнул. Он бы согласился на всё. Утром его голос изменился. Тот же тембр, но в нём появилась трещина, от которой по коже шёл холодок. В баре, где раньше на него зевали, теперь люди поднимали головы. Первые аплодисменты. Первая девушка подошла за автографом на салфетке. Первый раз он почувствовал: мир качнулся в его сторону.