Василий Молодяков – Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж (страница 37)
Сторонник автономии, Маруяма последовательно выступал против авторитарных тенденций в государственной политике, особенно в деятельности премьер-министров Ёсида и Киси, видя в них прямую угрозу возвращения к довоенному порядку вещей. Решительная оппозиция философа заключению японско-американского «договора безопасности» 1960 г. была вызвана не столько его содержанием (хотя во внешней политике Маруяма придерживался пацифистских и нейтралистских взглядов), сколько антидемократическими, авторитарными и волюнтаристскими действиями правительства Киси, проигнорировавшего волю большинства японцев и «протолкнувшего» ратификацию договора в парламенте с применением силы. Случившееся вызвало шок у многих японских интеллектуалов, причем дело не ограничилось «сотрясанием воздуха» в виде заявлений. Например, известный философ Такэути Ёсими, не коммунист, не социалист и даже не «левый», частый собеседник, но не единомышленник Маруяма, в знак протеста немедленно покинул университет, в котором работал. Маруяма хоть и не последовал его примеру, но обозначил свое неприятие подобной политики предельно четко. Впрочем, отставка Киси и более умеренный курс нового кабинета Икэда смягчили его позицию. Есть искушение сказать, что Маруяма «поправел» (в этом в 1960-е годы его обвиняли коммунисты), но это было бы несправедливо.
Обращаясь еще в годы войны к истории японской философской и общественно-политической мысли эпох Токугава и Мэйдзи, Маруяма неизменно указывал на нереализованность автономии личности и общества от государства в истории страны, хотя и полагал, что предпосылки для этого имелись. В рамках теории автономии особое значение получают личность и идеи ведущего японского либерала-западника XIX в., философа и педагога Фукудзава Юкити, к которым Маруяма обращался на протяжении всей жизни (первая работа опубликована в 1942 г., последняя в 1992 г.). Маруяма нередко сравнивали с Фукудзава, и это сравнение, несомненно, льстило ему. Оба выступали за обеспечение автономии личности, за создание гражданского общества, за независимость интеллектуалов от государства, за вхождение Японии в мировую цивилизацию, основой которой они считали либеральную европейско-американскую цивилизацию. В 1960-е и особенно в 1970-е годы Маруяма все чаще ставил западную демократию в пример Японии, с удовлетворением отмечая, что его страна, наконец-то, пошла по «правильному пути». Осуждая конкретные действия правительств США и Японии (прежде всего, войну во Вьетнаме), он тем не менее окончательно укрепился во мнении, что более прогрессивной и перспективной политической философии и модели политического развития не существует, но новой славы это ему уже не прибавило.
Следует остановиться еще на одной важной особенности философии Маруяма, повлиявшей на его популярность, а именно на ее диалогичности, на обращенности к собеседнику, будь то читатель или слушатель. Диалог лежит в основании всех форм коммуникации – общения, сотрудничества, взаимодействия и социального действия вообще. У Маруяма диалогичность проявлялась не только формально – в пристрастии к диалогу как литературно-публицистическому жанру, в живой беседе профессора со слушателями или в участии в дискуссиях и «круглых столах», особенно в первые послевоенные десятилетия[140]. Диалогичность философии, да и самой личности Маруяма как преподавателя, оратора и спорщика – в ее обращенности вовне, в стремлении не просто высказаться, но выслушать оппонента, найти точки соприкосновения с ним и убедить его. В этом отношении его воззрения, несомненно, находятся в русле диалогической философской традиции, столь же древней, как и сама философия. В современном мире диалог стал ценностью, создающей облик и задающей направление движения культуры, а также механизмом согласования других ценностей на разных уровнях. Заметим, что теоретическая разработка на рубеже XIX и XX вв. самого понятия «ценность», неотделимого от философии диалога, принадлежит неокантианской школе Виндельбанда и Риккерта, оказавшей большое влияние на генезис идей молодого Маруяма.
Диалогичность всегда была присуща японской философской и общественно-политической мысли. Даже в условиях цензуры военных лет популярные журналы постоянно проводили «круглые столы», призванные показать разнообразие мнений их участников. Однако характер послевоенных диалогов и дискуссий, в которых столь активно участвовал Маруяма, стал несколько иным. Прежние дискуссии интеллектуалов были, так сказать, «междусобойчиком», когда обмен мнениями между «высоколобыми» преподносился читателям в готовом виде и не предполагал их участия в диалоге. После войны изменилась сама культура дебатов: участники стали апеллировать прежде всего к массам и обращались не столько друг к другу, сколько непосредственно к читателям, чтобы преодолеть свой отрыв от них. Маруяма никогда не замыкался в «башню из слоновой кости»; напротив, он до конца жизни использовал любую возможность обратиться к публике напрямую – будь то в университетской аудитории, в научном обществе или на страницах популярного журнала. Он охотно спорил, давал интервью и отвечал на анкеты. Он говорил и писал о наиболее актуальных, животрепещущих политических и общественных проблемах, не опускаясь до уровня масс, но стараясь говорить на понятном им языке. В этом еще один секрет его популярности.
Диалогичность проявилась и в позднейшей судьбе теорий Маруяма, когда у них появились не только сторонники, но и оппоненты. В 1950-е годы его взгляд на «японский фашизм» доминировал не только в японской, но и в европейско-американской историографии, отразившись, например, в известных, до сих пор читаемых книгах Д Брауна (1955), Р. Сторри (1957) и А. Морриса (1960)[141]. На рубеже 1950-х и 1960-х годов в Японии началась осторожная критика концепции Маруяма, вызванная развитием изучения и теоретического осмысления фашизма в европейской историографии, но если теория «японского фашизма» умерла своей смертью[142], то наследие Маруяма как теоретика демократии, постулировавшего автономию личности и общества от государства, продолжает оставаться актуальным и сегодня.
Многие положения ранних работ Маруяма, сделавших его властителем дум послевоенной Японии, опровергнуты ходом событий и развитием исторической и политической науки. От чего-то он отказался сам, не упорствуя, но и не давая оснований обвинять его в ренегатстве. Он оставался «мэтром», хотя его авторитет был уже не столь безусловным, как раньше. Из «живой жизни» Маруяма превратился в «историю». Однако его идеи и теории сыграли значительную роль в процессе осмысления японским национальным сознанием исторического прошлого. Того самого прошлого, которое, по выражению известного германского историка Э. Нольте, для нас так и не прошло.
Глава седьмая
Историческая память японцев
Прошлое – национальное достояние. Но что с ним делать?
Историческая память, по определению философа А.М. Пятигорского, это «направление сознания человека на его прошлое». Она может быть как позитивной, так и негативной, развиваться естественным путем изнутри мыслящей личности или направляться и регулироваться внешними факторами. Историческая память может оказывать значительное воздействие как на отдельные индивидуумы, так и на различные социальные и этнические группы, вплоть до нации.
Значение исторической памяти для Японии и японцев традиционно велико. Не забираясь в глубь эпох, напомню, что именно апеллирование к исторической памяти – пусть в немалой степени реконструированной или даже смоделированной – сыграло важную роль в формировании национальной идеи в рамках «школы национальных наук» и «школы Мито» в последней четверти XVIII – первой половины XIX вв., в подготовке и осуществлении консервативной революции
Вопрос этот ставился не раз. Попыток ответа на него тоже было немало. Одни авторы – имя им легион, но преимущественно японофилы – восторгались силой и глубиной исторической памяти японцев, трепетно относящихся к своим национальным традициям, событиям и памятникам далекого прошлого. Действительно, в отношении сохранения прошлого, в самом широком смысле этого слова, многим стоило бы у них поучиться, но консервация материальных артефактов и поддержание духовных традиций живыми – отнюдь не одно и то же. Другие – преимущественно японофобы, коих тоже немало, – напротив, объявляли историческую память японцев короткой и избирательной, чтобы прямо не сказать лицемерной, в основном апеллируя к событиям Второй мировой войны и предшествовавшего ей десятилетия. Доля правды есть и в этих утверждениях, но их авторы склонны смешивать идеологию и политику государства и его отдельных институтов с исторической памятью индивидуумов, групп или нации в целом.