Василий Молодяков – Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж (страница 34)

В 1934 г. Маруяма поступил и в 1937 г. окончил отделение политических наук юридического факультета Токийского университета, с которым была связана вся его дальнейшая академическая карьера. Он участвовал в студенческом движении, чуждаясь радикализма, читал запрещенную и полузапрещенную, формально разрешенную, но «нежелательную» марксистскую и социал-демократическую литературу, совершенствовался в иностранных языках. С 1936 г. молодой ученый печатался в академических изданиях, поначалу как переводчик и рецензент иностранных работ по общественным наукам. Он отдавал предпочтение авторам либеральной ориентации вроде У. Липпмана, Г. Ласки или О. Хаксли, но в 1939 г. перевел и выпустил со своим апологетическим предисловием сборник статей популярного в Японии германского юриста и политолога К. Шмитта «Движение – государство – народ», одно время входивший в нацистский политико-юридический канон. Позднее Маруяма утверждал, что сделал это ради заработка, но предисловие в собрании сочинений перепечатал (1, 89–94).

Обнаружить какую-либо «крамолу» в довоенных работах Маруяма, составивших первый и второй тома собрания его сочинений, практически невозможно, как и во всей той японской политической, философской и художественной литературе предвоенных и военных лет, которую потом стали велеречиво называть «литературой пассивного сопротивления». Маруяма оставался в строгих академических рамках, проявляя лево-либеральные симпатии больше в выборе тем и предметов рассмотрения, нежели в конкретных высказываниях и оценках. Конечно, некоторые «вольные мысли» можно усмотреть не только в контексте, но и в тексте ранних работ Маруяма, но это, как правило, осторожные и тонкие намеки, понятные только интеллектуалам, к тому же посвященным в особенности философской и политической терминологии и лексики тех лет. Университетский наставник, известный либерал, профессор Намбара Сигэру (1889–1974) (с 1937 г. Маруяма работал у него ассистентом) сочувствовал взглядам ученика, но, напуганный правительственными репрессиями и всплеском активности националистов в университетских кампусах в 1936–1937 гг., призывал его к осмотрительности и благоразумной «самоцензуре». Маруяма последовал вынужденным советам учителя, которого всегда глубоко уважал. Почтительный и верный ученик, он позднее принял участие в редактировании собрания сочинений Намбара и посвятил его памяти прочувствованный очерк (11, 171–196).

Либерализм Маруяма был только надводной частью айсберга. В подводной части осталось глубокое увлечение марксизмом, на котором необходимо остановиться подробнее. Специфика японского марксизма заключалась в том, что для многих интеллектуалов он был не догмой (впрочем, в марксистах-догматиках недостатка здесь не было), не «единственно верным учением», а еще одной модной иностранной философской и политической системой, продуктом развития германской классической философии. Иными словами, Маркс не только не был оторван от всей предыдущей европейской мысли, которой в коммунистической догматике отводилась роль «источников» или «предшественников» марксизма, но рассматривался как талантливый, хотя и не единственный, продолжатель Гегеля. Кстати, во многом к тому же Гегелю Маруяма возводил и идеи Макса Вебера, которыми вдохновлялся на протяжении всего своего творческого пути. Зрелому Маруяма автор «Протестантской этики» стал, конечно, гораздо ближе, нежели автор «Коммунистического манифеста»[127].

Подобно многим японским интеллектуалам своего поколения, Маруяма пришел к Марксу сначала через неокантианскую «гейдельбергскую школу» В. Виндельбанда и Г. Риккерта; аналогичную эволюцию проделал известный марксист Кодзаи Ёсисигэ, в будущем – один из ведущих идеологов КПЯ. Другой дорогой к Марксу, стал Гегель, поэтому молодой Маркс, Маркс младогегельянской эпохи всегда был ближе Маруяма, чем зрелый Маркс эпохи «Капитала» и Первого Интернационала. Волею судеб государственнику, монархисту и консерватору Гегелю суждено было стать прародителем большинства революционных учений XIX в.

До середины 1930-х годов пропаганда марксизма в Японии велась легально, в том числе в университетских аудиториях и в печати, хотя марксисты подвергались не только ожесточенной критике со стороны своих многочисленных оппонентов, но и разного рода гонениям и даже репрессиям со стороны властей. В Японии открыто издавались – хотя и периодически запрещались – сочинения не только Маркса и Энгельса, Бебеля или Лафарга, но также Ленина, Сталина и Бухарина; труды двух последних вышли в едином многотомном издании, известном среди молодых интеллектуалов той эпохи под сокращенным бытовым названием «Ста-Буха». С середины 1930-х годов речь уже могла идти только об изучении – желательно, «критическом» – но никак не о пропаганде марксизма. «Капитал» или «Немецкая идеология» были доступны в университетских библиотеках, но более опасные «Коммунистический манифест» и «Ста-Буха» читались в основном в полуподпольных частных библиотеках «для своих», нередко располагавшихся в задних комнатах книжных магазинов или кафе. О таких чтениях, нередко коллективных, с последующим обсуждением прочитанного, мне рассказывал профессор X. Одзаки. Упоминаю об этом потому, что молодой Маруяма, сначала студент, потом начинающий преподаватель, знакомился с марксистской литературой точно таким же образом. В 1941 г. он познакомился и на всю жизнь подружился с канадским историком-японистом Э.Г. Норманом, который придерживался лево-либеральных взглядов, а в студенческие годы был связан с коммунистическим движением. Самоубийство затравленного маккартистами Нормана в 1957 г. стало для Маруяма поводом не только помянуть близкого друга и коллегу, но и поразмышлять над горестной судьбой левого интеллектуала в условиях реакции (8, 57–68).

К концу войны Маруяма был уже хорошо начитан в марксистской литературе, и не только в марксистской – он отличался энциклопедической образованностью и феноменальной начитанностью в мировой литературе, выделяясь даже среди эрудированных современников и коллег. Разумеется, марксизм – и как философия самого Маркса, и, в гораздо меньшей степени, как учение его истолкователей и продолжателей – был не единственным источником воззрений молодого Маруяма, не главным, но важным. Уяснив себе это, мы сможем легче понять многое в его теориях, прежде всего в теории «японского фашизма», а также в происхождении его популярности, так сказать, в технологии славы, в причинах и характере его влияния на японскую философскую и политическую мысль.

Престиж марксизма среди японской интеллигенции был велик всегда, не исключая период крайней реакции. С окончанием войны все запреты пали, и пропаганда марксизма началась с новой, доселе невиданной силой. Коммунисты немедленно попытались монополизировать марксизм, сведя его к ортодоксально-советской форме, и добились немалых успехов, убедив в своих исключительных правах на наследие Маркса не только сторонников, но и многих противников. Репутация КПЯ как единственной политической силы в стране, на протяжении нескольких десятилетий находившейся в постоянной и непримиримой оппозиции режиму и его милитаристскому курсу, т. е. всему тому, что подлежало тотальному осуждению, стала «патентом на благородство» и помогла маргинальной до того организации за считанные месяцы превратиться в мощную, активную и мобильную политическую силу. Ссылки противников на то, что в довоенные годы коммунисты никакой практически значимой борьбы не вели, отметались как гнусная буржуазная клевета.

Марксистские идеи, подобно пожару, охватили всю систему образования – от начальных школ до университетов. Профессора-марксисты, включая членов КПЯ, занимали ключевые кафедры в наиболее престижных государственных и частных университетах страны. Марксизм был самой сильной интеллектуальной модой первого послевоенного десятилетия и стал постепенно уступать свои позиции лишь с началом периода высоких темпов экономического роста. Практически для любого ученого-гуманитария путь к известности и тем более к популярности лежал через марксизм. В то же время агрессивность и откровенно догматический характер коммунистической идеологии и пропаганды отталкивали многих мыслящих людей от марксизма, который все более ассоциировался с деятельностью компартии. Быть марксистом, но не догматиком, симпатизировать идеям социал-демократии и коммунизма, но не компрометировать себя политическим радикализмом – таков был нелегкий путь, который избрал Маруяма. Он смог взять от марксизма всё, что способствовало творческому развитию его научной мысли, прежде всего методологию, и остался незатронутым лозунгово-митинговой стихией КП Я, которая в пятидесятые годы была одним из легких путей к популярности.

По замечанию Р. Керстена, «было бы неверно называть Маруяма «марксистом» только потому, что он вдохновлялся марксистской методологией»[128]. Возможно, автор вспомнил известную фразу самого Маркса, адресованную своим слишком рьяным последователям: «Я не “марксист”» (в оригинале по-французски: «Moi, je ne suis pas “marxiste”). Однако воздействие марксистской методологии на Маруяма не стоит преуменьшать, тем более что он сам охарактеризовал ее следующим образом: «Впервые стало возможным научиться методологии, позволявшей иметь дело с политикой, правом, философией и экономикой не как с отдельными друг от друга дисциплинами, но соотнести их одну с другой и серьезной интерпретировать их. Более того, в истории марксизм научил интеллектуалов понимать базовые причины и факторы, которые стоят за различными историческими феноменами и приводят их в движение; понимать не через выискивание отдельных фактов в документах или через сбор разрозненных сведений о переменчивых судьбах ключевых фигур»[129].