Василий Молодяков – Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж (страница 18)
Начиная с «Бусидо», Нитобэ ненавязчиво, но последовательно проводил мысль об уникальности японской цивилизации, не скатываясь при этом в шовинизм, и о необходимости четкого осознания этого факта иностранцами. Для него главным было убедить англоязычного читателя в том, что по своим корням японская цивилизация принципиально отличается и от европейско-американской, и от прочих азиатских. Здесь принципиальное расхождение с Окакура – Нитобэ не был «паназиатистом»[59]. В итоговой книге «Япония: некоторые фазы ее проблем и развития» (1931), развивавшей и дополнявшей книгу 1912 г., Нитобэ уделил 16 страниц «синто, исконной вере японцев», 5 страниц «буддизму и его сектам», 9 страниц «этическим ценностям буддизма» и по 11 страниц бусидо и влиянию христианства.
«Японская нация» имела подзаголовок «с особым вниманием к ее отношениям с Соединенными Штатами». Отношениям двух стран были посвящены три главы из двенадцати. Значительная часть книги отводилась «вечному» – географическому положению Японии и его влиянию на историю и характер ее народа (не забыт классик политической географии и предшественник геополитики Ф. Ратцель), расовым и национальным характеристикам японцев, их религиозным верованиям и моральным идеалам. О государственном устройстве и политической жизни не сказано почти ничего, об экономике коротко и без подробностей, зато есть глава «Япония как колонизатор», описывающая достижения первой «небелой» колониальной державы. Не будем забывать, это писалось в эпоху, когда большинство потенциальных читателей Нитобэ – а он апеллировал к широкому читателю! – было уверено, что настоящая «цивилизация» существует только у белых людей, да и то не у всех (балканские государства и Россия вызывали у них в этом смысле большие сомнения).
Коротко «послание» автора можно сформулировать следующим образом: японская цивилизация ничуть не хуже европейской и американской. У Японии долгая и славная история, она не знала иностранного владычества и почти не знала междоусобных и религиозных войн, у нее оригинальная духовная культура, открытая к восприятию других культур, и выдающаяся материальная культура, способная усваивать все передовые достижения человечества. В книге 1931 г., имеющей более энциклопедический характер, раскрыты те же темы – с примечательным исключением колонизации, затронутой только в историческом аспекте, – но к ним добавлены обширные главы «Правительство и политика» и «Труд, продовольствие и население». Смысл дополнений таков: в Японии, несмотря на уникальность ее политического строя, основанного на «государственном организме» (
Уже в «Японской нации» и американских лекциях мы находим четкие формулировки ключевых тезисов Нитобэ в области международных отношений: Япония является передовым краем цивилизации Востока (отражение популярной в США рубежа XIX–XX вв. концепции «Manifest Desitiny», ставшей главным оправданием американского империализма); Китай, переживавший смутное время, неспособен к эффективному самоуправлению в соответствии с современными стандартами; главной причиной международных конфликтов является недостаток взаимопонимания или воли к нему; между Японией и США нет неразрешимых проблем или оснований для враждебности, а «желтая опасность» придумана «желтой прессой». Нитобэ не зря называл себя «мостом» именно через Тихий океан: он пользовался уважением, известностью и даже популярностью в Америке (в том числе благодаря жене Мэри Элкинтон, происходившей из состоятельной квакерской семьи), но в остальном англоязычном мире его проповедь имела сравнительно малый резонанс. По-настоящему всемирная известность пришла к нему только в 1919 г., когда он – неожиданно для самого себя – был назначен одним из заместителей генерального секретаря только что созданной Лиги Наций.
Нитобэ стал горячим поклонником идеи Лиги наций с момента ее обнародования президентом США Вудро Вильсоном (с которым он некогда вместе учился в аспирантуре Университета Джонса Гопкинса в Балтиморе). На Парижскую мирную конференцию 1919 г., где решался вопрос о создании Лиги, приехало много японцев, будь то в официальном или в неофициальном качестве, включая одного бывшего и трех будущих премьеров, а также трех бывших и восемь будущих министров иностранных дел. Беда была лишь в том, что там не было ни действующего премьера Хара Кэй, ни действующего главы МИД Утида Косай, поэтому Японию не пригласили в Совет четырех, куда вошли президент США и премьеры
Великобритании, Франции и Италии. Тем не менее в Совет Лиги наций Япония вошла в качестве одного из пяти постоянных членов. В кулуарах японские нотабли определили основные критерии отбора кандидатуры своего представителя в Совет: это должен быть ни политик, ни карьерный дипломат, человек, пользующийся известностью и авторитетом в Японии и за границей и хорошо говорящий по-английски и по-французски. Нитобэ подошел идеально, компенсировав свой неважный французский хорошим немецким. Он не участвовал ни в каких политических или дипломатических интригах, поэтому кандидатура устроила всех. Недолго поколебавшись, он принял назначение. Так начался звездный час его карьеры – в том числе как пропагандиста Японии, наконец-то, добившейся не только фактического, но и формального вхождения в «клуб великих держав»: постоянным членом Совета безопасности послевоенной ООН она пока не стала.
Талант и опыт Нитобэ-пропагандиста пригодились и самой Лиге: многие важные выступления от ее имени генеральный секретарь сэр Эрик Друммонд поручал именно ему, поскольку «он не только прекрасный оратор, но оставляет у аудитории глубокое и долгое впечатление»[60]. Фигур, равных Нитобэ по разнообразию познаний и талантов, в секретариате Лиги действительно не было, поэтому он, к тому же обладаваший мягким характером и прекрасными манерами, пользовался всеобщим уважением. Ну а присутствие «азиата» среди первых лиц Лиги наглядно демонстрировало ее всемирный характер, хотя в ее Устав так и не было внесено положение о равенстве рас, на чем настаивала японская делегация во время Парижской мирной конференции[61]. Одной из наиболее успешных пиар-акций Нитобэ в этом качестве стали лекции «Что сделала и что делает Лига наций», прочитанные в Международном университете в Брюсселе 13 и 14 сентября 1920 г. – первый публичный отчет организации перед европейской аудиторией. Под эгидой Лиги вышла небольшая книга Нитобэ «Использование и изучение иностранных языков в Японии» (1929), посвященная как китайскому, так и европейским языкам. Помимо сугубо информативных и просветительских целей, она преследовала и пропагандистские, показывая, как умело японцы впитали и усвоили наследие и Востока, и Запада. «Мы гордимся нашей способностью к подражанию» (3, 104) – писал Нитобэ в 1912 г. Потом он стал осторожнее в выражениях, заявив в 1931 г.: «Япония больше, чем есть сама по себе. Она – Азия и Европа в одном… Такова ее миссия во всемирной истории и ее заслуга перед человечеством» (5, 573).
Нитобэ оставил свой пост в Женеве в декабре 1926 г. В этом же месяце умер император Тайсё. Весной следующего года Нитобэ вернулся в Японию, где его ждали кресла в палате пэров и в Императорской Академии. В 1929 г. он стал главой японского отделения Института тихоокеанских отношений и советником редакции англоязычного издания газеты «Осака Майнити», а также написал упомянутую выше книгу «Япония: некоторые фазы ее проблем и развития». Трудно было подобрать более подходящего автора для обобщающей популярной книги о Стране восходящего солнца, но пиаровского эффекта она не дала. Рецензенты дружно отметили отсутствие в ней чего-либо принципиально нового. Однако, главной причиной неуспеха стал «Маньчжурский инцидент».
Довоенный период Сева: Сайто Хироси (1886–1939)
Оккупация Маньчжурии Квантунской армией осенью 1931 г. положила начало периоду «чрезвычайного времени», в результате которого Япония стала изгоем «мирового сообщества». Эти события многократно описаны в литературе, поэтому возвращаться к их хронике мы не будем. Рассмотрим лишь, как повели себя в этой ситуации японские «буферы» и «информаторы».
Официальная линия японской пропаганды в маньчжурском вопросе определилась не сразу, что привело к ее частичному успеху, который позже обернулся полным неуспехом. С одной стороны, националистические и паназиатистские идеологи вроде Окава Сюмэй при непосредственной поддержке военных кругов уже с середины 1920-х годов «разогревали» общественное мнение внутри страны в пользу дальнейшей экспансии на континенте и жестко критиковали «капитулянтскую» дипломатию министра иностранных дел Сидэхара Кидзюро. С другой стороны, правительство устами того же Сидэхара, либерально и прозападнически настроенных послов в европейских столицах и, конечно же, Нитобэ убеждало всех и вся в исключительно мирном характере своих намерений. Армия не считала нужным считаться со «штатскими», но если в руководстве военного министерства и генерального штаба преобладали относительно умеренные настроения, то среднее офицерство, особенно в Квантунской армии, не только пришло к выводу о необходимости военной экспансии, но и готовило ее. Историки доказали, что «Маньчжурский инцидент» планировался не в Токио. Недавние исследования дополнили эту картину тем, что почти единодушное одобрение оккупации Маньчжурии японским общественным мнением было вызвано не диктатом военного командования или правительства, но, напротив, многолетним влиянием националистов «снизу», которое подталкивало армию, а затем и все руководство страны к решительным действиям.