Василий Молодяков – Валерий Брюсов. Будь мрамором (страница 83)
Бесперспективность и бессмысленность продолжения войны были для Брюсова очевидны. В то же время он резонно опасался, что поиски сепаратного мира любой ценой оттолкнут союзников от России и вынудят ее вести переговоры с центральными державами в одиночку, а это, в сложившихся условиях, означало бы сдачу на милость победителя. Поэтому Валерий Яковлевич считал необходимым последнее, решительное напряжение усилий ради достижения военного успеха, который, улучшив стратегическое и тактическое положение России, дал бы ей возможность вести мирные переговоры на равных. Эти идеи он обобщил в брошюре «Как прекратить войну».
Учитывая усиление антивоенных настроений в стране, союзники потребовали гарантий того, что Россия не заключит сепаратный мир. 18 апреля министр иностранных дел Павел Милюков специальной нотой подтвердил решимость Временного правительства вести войну до победного конца, что вызвало волнения в Петрограде и перестановки в кабинете, который возглавил эсер Александр Керенский. Брошюра Брюсова была написана до кризиса: автор отметил это в примечании к отдельному изданию, вышедшему в конце лета, когда ситуация радикально переменилась. Наступление на Юго-Западном фронте, предпринятое с 18 июня по 15 июля 1917 года под давлением Антанты, закончилось поражением русской армии. Оно несколько облегчило положение союзников на других фронтах, но саму Россию приблизило не к заключению мира, а к большевистскому перевороту. Позднее брошюра привлекла внимание Ленина, хотя его оценка по существу нам неизвестна: «Неожиданное выступление Брюсова в роли политика, который со своей стороны давал рецепт, как прекратить войну, заинтересовало Владимира Ильича, и он отметил книжку Брюсова для прочтения»{1}.
Горький и его окружение, с которыми Валерий Яковлевич продолжал общаться по литературным делам, начали агитировать за скорейший мир с Германией сразу после Февральской революции. 4 июня в газете «Новая жизнь» появилось стихотворение Брюсова «Тридцатый месяц», написанное в январе 1917 года (тридцатый месяц войны) и переработанное в апреле. Это уже полный отказ от «революционного оборончества»:
Стихотворение было сразу же принято газетой, но автор, колебался, стоит ли вообще печатать его, а если печатать, то не лучше ли сделать это под псевдонимом. Ослабление позиций Временного правительства вызвало новую, искусственную вспышку «оборончества» и «охоты на ведьм», одной из жертв которой оказался Горький. Брюсов провозгласил солидарность с ним в сонете «Максиму Горькому в июле 1917 года», напечатанном в 1920 году, но сразу сообщенном адресату:
Горький благодарил: «Вы очень тронули меня за сердце, Валерий Яковлевич, — редко случалось, чтоб я был так глубоко взволнован, как взволновало меня ваше дружеское письмо и милый ваш сонет. Спасибо вам. Вы — первый литератор, почтивший меня выражением сочувствия и — совершенно искренно говорю вам — я хотел бы, чтобы вы остались и единственным. […] Давно и пристально слежу я за вашей подвижнической жизнью, за вашей культурной работой и я всегда говорю о вас: это самый культурный писатель на Руси! Лучшей похвалы не знаю; это — искренно»{2}. «Оборонческая» пресса обвиняла Брюсова в измене прежним убеждениям, но выбор был сделан, хотя он и намеревался заявить на страницах «Новой жизни» о несогласии с «некоторыми из позиций, занятых газетой»{3}.
Революция не отвлекла Брюсова от общественных дел. 24 марта в Литературно-художественном кружке собрались представители научных и литературных организаций Первопрестольной, которым он прочитал доклад, предложив избрать «Совет из десяти лиц, каковые могли бы взять под свое наблюдение и руководство все операции по надзору за печатью в Москве при помощи уже существующих при градоначальстве учреждений […] Совет должен будет содействовать их работе: а) по регистрации произведений печати; б) по наблюдению за правонарушениями, совершаемыми при посредстве печати». Поясняя свое предложение, Брюсов сказал: «Свобода печати, как известно, есть сила не только могущественная, но даже страшная. Ее нельзя сравнить с ломким цветком, требующим защиты: скорее она — отточенное обоюдоострое лезвеё, защищать от которого приходится других, так как оно способно наносить раны глубочайшие и смертельные. Примеры истории учат нас, что пользование свободой печати, особенно в первое время по ее возникновении в стране, нередко ведет к некоторым эксцессам, которые могут рассматриваться как действия, законом караемые. На нашем Совете будет лежать тяжкая обязанность участвовать […] в определении пределов, за которыми свобода печати переходит в правонарушение»{4}.
Градоначальник Петр Лидов — адвокат, некогда защищавший Надежду Львову — поддержал идею. Вместо упраздненного Московского комитета по делам печати как цензурного органа появился Комиссариат по регистрации произведений печати в Москве (с января 1918 года — московское отделение Книжной палаты). 27 марта по предложению заведующего Книжной палатой Семена Венгерова Брюсов стал председателем комиссариата и заведующим регистрацией неповременных изданий. Комиссарами стали Владимир Каллаш (заведующий регистрацией повременных изданий), Григорий Рачинский (заведующий делопроизводством и канцелярией), Алексей Толстой (заведующий инспектированием заведений печатного дела). Технический персонал состоял из бывших сотрудников комитета по делам печати, профессионалов своего дела. Через полтора месяца Комиссариат подал первый — по мнению специалистов, образцово составленный — отчет о работе. К службе Брюсов относился не просто добросовестно, высиживая на заседаниях и подписывая многочисленные бумаги с просьбой «отпустить дополнительно под отчет (столько-то) рублей», но и инициативно, призывал распространить систему регистрации печатных изданий, включая листовки, афиши и повестки, на всю страну{5}.
«Мы переживаем эпоху оживленнейшей деятельности во всех областях: государственной, общественной, научной, — писал Валерий Яковлевич 18 июля брату Александру, томившемуся в немецком плену. — […] Перспективы будущего — самые блестящие, самые радостные. Ты попадешь в Россию в полный разгар жизни»{6}. Однако Эренбургу во время первой встречи Брюсов прочитал стихотворение «Жалоба Фессея». «Мы поспорили, — вспоминал Илья Григорьевич. — Если сформулировать эту часть беседы, то она будет выглядеть достаточно неожиданно для августа 1917 года:
1. Правда ли, что Тезей испытывал угрызения совести, оставив Ариадну на безлюдном острове?
2. Как правильнее писать — „Тезей“ или „Фессей“? (Валерий Яковлевич настаивал на последней транскрипции).
3. Нужно ли современному поэту писать о Тезее? (Я говорил, что не нужно)»{7}.
Думаю, для Брюсова речь шла не только о вечном, но и о личном. Образ брошенной Ариадны может быть связан с Петровской, как и в стихотворениях «Ариадна» (12 февраля 1918 года) и «Ариадне» (8 июля 1923 года). Героиня последнего находится в Германии, где тогда жила Петровская (Брюсов знал это). Оно же перекликается с пятой записью цикла «Сны» (1 июля 1911 года), где имеется в виду Петровская{8}. Заключительные строки: «Ты, с кем ник я, там, на Висле, / К лику лик с Земной Войной», — формально могут быть отнесены к Вульфарт, но Брюсов давно потерял ее из виду, в то время как забыть Петровскую не мог. В любом случае стихотворение относится не к мифологической героине, а к личным переживаниям автора — как и другие в том же разделе «Наедине с собой» сборника «Меа».
В началу 1917 года относится еще один интересный эпизод. Давно не общавшийся с Блоком Брюсов послал ему свои новые издания из «Универсальной библиотеки». Удивляет не факт посылки, но надписи на книгах. Это не трафаретное «Александру Блоку / дружески / Валерий Брюсов»: известно восемь таких надписей, а всего инскриптов типа «дружески» выявлено около сорока. Приведу их, опуская подписи и даты (по брюсовскому обыкновению, указан только год — 1917-й): «Поэту А. А. Блоку, / зоркому свидетелю» («Обручение Даши»); «Александру Блоку, / готу в Риме» («Рея Сильвия»); «А. А. Блоку — узнику, как и все мы» («Баллада Редингской тюрьмы»). Самая необычная украсила «Избранные стихи»:
Таких инскриптов Брюсов за тридцать лет литературной жизни не делал, пожалуй, никогда, надписывая книги кратко и однообразно даже близким людям{9}. Адресат, видимо, тоже удивился… или не понял, ибо ответил бегло: «Нашел у себя Ваши книги с милыми надписями, сердечное спасибо Вам за память»{10}.
Больше они не общались, если не считать одного делового письма Блока. В последний приезд Александра Александровича в Москву в мае 1921 года поэты не встречались и не искали встречи. Брюсов воспринимал весь символизм как прошлое, а потому судил строго: «Блок всегда с одного клише воспроизводил десятки стихотворений, еле различных одно от другого. Пять-шесть тем, три-четыре приема он разводил на сотни пьес, неплохих, но одноликих. […] Самым сильным произведением Блока за революционный период осталась поэма „Двенадцать“, конечно, антиреволюционная по духу, но где поэт все же соприкоснулся со стихией революции». О пафосе литературных оценок позднего Брюсова поговорим позже, а пока приведу концовку стихотворения «Ночь с привидениями» (24 июня 1922), на которую мало кто обращал внимание: