Василий Молодяков – Валерий Брюсов. Будь мрамором (страница 55)

Особое место в сборнике занимает драма «Земля» (вариант заглавия «Гибель Земли», использованный в авторизованном немецком переводе): она завершает «Земную ось» как концентрированное выражение идей, содержащихся в рассказах. Это наиболее значительное и наиболее известное из драматических произведений Брюсова, опубликованных при его жизни. Автор сам назвал ее «написанной скорее для чтения, чем для театра», пояснив 5 августа 1905 года Ремизову, который предлагал Театру-студии Мейерхольда поставить «Землю»: «Считаю постановку ее на сцене недостижимой. Я, когда писал, имел в виду читателя»^{35}. Опыт ее постановки Большим драматическим театром в Петрограде в 1922 году (режиссер Николай Петров, композитор Михаил Кузмин) привел критику к решительному выводу: «Конечно, это не пьеса. В лучшем случае, она — сцены или, вернее, инсценированные диалоги, монологи, философские концепции, алгебраические формулы и т. д. Тут нет живого духа театра, как нет в ней театра вообще. „Земля“ абсолютно лишена действия, движения, динамики»^{36}. В 1907 году, уже после публикации драмы, Всеволод Мейерхольд, высоко ценивший Брюсова как поэта и теоретика «условного театра», писал ему: «Да посетит Вас вдохновение задумать пьесу» (курсив мой. — В. М.)^{37}.

Автор посвятил эти антиутопические «сцены будущих времен» «ясной осени 1890 года, когда их образы предстали мне впервые», так что корни замысла надо искать в юношеских тетрадях. В пьесе переплелись две темы, давно волновавшие Брюсова: обреченность техногенной цивилизации в противоборстве с природой и ответственность личности, облеченной неограниченной властью, за свои поступки, от которых зависит судьба человечества. «Фантастика здесь играет роль аллегории», — отметил Л. К. Долгополов, добавив: «Идею будущего города-государства под стеклянной крышей, куда собрались остатки вымирающего человеческого рода Брюсов, заимствовал, как видно из романа К. Фламмариона „Конец мира“ (впервые на русском языке под заглавием „Cветопреставление“ опубликован в 1893 году)»^{38}. Имена героев — Тлакатль, Теотль, Неватль — взяты, как сообщил Брюсов 26 мая 1907 года немецкому переводчику Александру Элиасбергу, «из одного древнеамериканского наречия (и все имеют в этом языке свой смысл)»^{39}. «Найти возможные имена для последних людей на земле было очень трудною задачею, и он разрешил ее остроумно и логично, взяв древнейшие имена, дошедшие до нас, — имена племени майев», — утверждал Волошин^{40}.

Первую публикацию трагедии в «Северных цветах Ассирийских» (1905), еще до раскола в символистах, положительно оценили Белый в «Весах» (1905. № 6) и Чулков в «Вопросах жизни», а также Сологуб в письме к автору: «Эта тема занимала и меня. Я думал развязать ее иначе. Мне мечтался народ, сознательно решившийся придти к своему концу»^{41}. Восторженный отзыв оставил Эллис: «„Земля“ является самым значительным из всего, когда-либо им созданного, соединяя в себе, как в одном магическом фокусе, все самые существенные черты его поэтической личности, всю совокупность приемов его художественного творчества. Мы скажем более: кто не оценил и не полюбил этой мировой драмы, пережитой душой одного человека, тот вообще не способен понять, принять и полюбить поэта Брюсова. […] В титанической постановке вопроса Брюсов почти не имеет предшественников; по силе основного душевного движения, создавшего эту драму, мы можем сравнить его лишь с первоклассными художниками-гигантами, с великим автором „Фауста“. […] Конечно, наша так называемая „критика“ сочтет бредом мои слова по поводу этой драмы; такова несвоевременность и великая несовременность этой драмы»^{42}. Среди позднейших оценок выделяется мнение Лелевича о том, что автор «Земли» «безусловно, наделил каждого героя какой-нибудь чертой своего мировоззрения или мировосприятия. […] Всё это лишь различные лики самого Брюсова. Правда, эти лики враждебны друг другу и противоречивы, но ведь и сам Брюсов состоял из враждебных друг другу противоречий»^{43}. Велико искушение предположить, что не слишком сведущий в символизме напостовец услышал эту мысль от Иоанны Матвеевны или Перцова, помогавших ему в работе.

В условиях разгоревшейся на многих фронтах полемики Брюсов объявил тотальную мобилизацию. «В „Весах“ продолжал ощущаться недостаток бойкого и острого пера, пригодного к стремительным литературным атакам и маневрированию»^{44}. «Цепные собаки» Садовской и Чуковский, далекие от символизма по мировоззрению, годились для высмеивания реалистов из «Знания» и малограмотных газетчиков, но не для внутримодернистской полемики. Этим искусством отлично владела Гиппиус, а сотрудничество такого тяжеловеса, как Мережковский, могло заметно укрепить позиции журнала. Поэтому 31 июля 1906 года Брюсов в письме предложил им и сложившейся вокруг них группе «Меч» (Д. В. Философов, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков) формальный союз: «Соединив свои силы, мы могли бы завоевать этому журналу и внешний „успех“, и настоящее „влияние“. […] Нам не довольно того, что в „Весах“ будет печататься большее число статей Д. С., Ваших (Гиппиус. — В. М.), Д. В. и Бердяева: мы мечтаем на самом деле о слиянии „Весов“ и „Меча“, о том, чтобы этот „меч“ мог естественно вплестись в эмблему „весов“». Конкретные условия были такими: из семи печатных листов каждой книжки три отводятся под стихи и беллетристику, четыре под статьи, рецензии и хронику, которые делятся пополам между «Весами» и «Мечом»; стороны распоряжаются этим объемом по своему усмотрению, с единственной оговоркой, что редакция имеет право отказаться от материала, который может грозить закрытием журнала (жившие во Франции Мережковские опубликовали там ряд работ, запрещенных в России); «все более значительное из своих произведений» Мережковские отдают в «Весы».

12/25 августа Гиппиус отвергла эти расчеты: они не оставляют места для «громоздких статей Дм. С.», которые и есть «все более значительное», а значит, «Весы» «для него не будут „своим“ журналом». Запросив четыре листа ежемесячно, она предложила увеличить объем номера до десяти или двенадцати листов, что не устраивало издателя. 17/30 августа Брюсов разъяснил Философову, что отводившиеся «Мечу» «два листа предполагались для чисто журнального материала», а крупные работы могут помещаться «в первом отделе, который я не совсем правильно назвал „беллетристикой“. […] В этом отделе мы помещаем не только стихи и рассказы, но все, имеющее не преходящее, не временное значение. Во всяком случае о том, что в „Весах“ не окажется места для страниц Д. Мережковского и З. Гиппиус, не может быть и речи». Вместе с тем гарантировать им фиксированный объем в первом отделе он не брался. Не имевшие в России постоянной трибуны, Мережковские поняли, что «хватили лишку», и согласились на два листа «постоянного отдела». Однако Брюсов узнал, что они вели аналогичные переговоры с Рябушинским, и жестко отреагировал на «закрытый аукцион», так что Дмитрию Сергеевичу пришлось оправдываться. В итоге его сотрудничество в «Весах» ограничилось осенью 1905-го — весной 1906 года, зато Гиппиус охотно отдала им свое перо: «ее бойкие остроумно-язвительные фельетоны и рецензии […] были именно тем ферментом, которого заметно не хватало „Весам“ в их полемике»^{45}. Самые злые филиппики против эпигонов и вульгаризаторов символизма («Трихины», «Засоборились», «Братская могила») написаны именно ей. В то же время фельетон Философова «Дела домашние» с резкой оценкой внутрисимволистской полемики: «вынесли на улицу свои домашние дрязги»^{46}, — привел к немедленному исключению из «Весов». «Я полагаю, — известил его Брюсов 29 сентября 1907 года, — что самым фактом напечатания этой статьи Вы сами отказались от сотрудничества по крайней мере в „Весах“. В „Весах“ место лишь тем, кто их любит и уважает. […] Позвольте в следующем списке сотрудников „Весов“ Вашего имени уже не упоминать».

В конце февраля 1907 года в Москву из-за границы вернулся Андрей Белый, тяжело переживавший влюбленность в Любовь Дмитриевну Блок и запутавшийся в отношениях с «братом Сашей». Он с радостью взялся за работу в «Весах» как теоретик, критик и полемист: «Моя жизнь два года исчерпывалась тактикой: всё для „Весов“; это значило: всё — для Брюсова. […] Cмелость Брюсову импонировала; и он не перечил мне»^{47}. Если до того «Весы» можно было с оговорками называть «журналом Брюсова», то теперь это был «журнал Брюсова и Белого». Последний разошелся не хуже «товарища Германа», пустив по адресу эпигонов символизма знаменитое выражение «обозная сволочь» (в статье «Вольноотпущенники»). В идейной полемике был и личный момент: главными мишенями его инвектив стали Блок и Чулков, особенно после того, как Белый узнал о кощунственной в его глазах любовной связи жены Блока с Чулковым^{48}, а также Иванов и Сергей Городецкий.

В августе 1907 года Белый окончательно порвал с «Золотым руном», после чего оттуда официально ушел Брюсов, уведя с собой Мережковских, Кузмина, Балтрушайтиса и секретаря редакции «Весов» Михаила Ликиардопуло. «Руну» они, за исключением Кузмина, давно ничего не давали, но демонстративный уход с оповещением через газеты подорвал репутацию журнала. Причиной стала публикация «Золотым руном» статьи Вольфинга (Э. К. Метнера) «Борис Бугаев против музыки» и отказ в публикации ответа. Метнер увидел сложную интригу, о чем писал Белому: «Получилось то, чего я боялся: и я, и Вы, оба превратились в орудия двух враждующих литературных фирм. Все участие в этом деле Брюсова, его советы мне крайне антипатично; тут чувствуется такой эгоизм, такое равнодушие к интересам лиц близких и далеких, ему надо похерить „Руно“, и он пользуется всем для этого; он страшно умен и с большой выдержкой человек. […] Дай Бог, чтобы я был не прав, думая так о Брюсове! Чем-то слишком литераторским веет ото всей „идейной“ борьбы»^{49}.