Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 9)
Следует особо отметить следующий тактический ход. Германия отказалась от требования возвратить национализированные предприятия прежним владельцам — германским гражданам (чего едва ли стоило ожидать от большевиков) — в обмен на обещание Москвы не удовлетворять аналогичные требования других стран. Этот пункт еще не раз пригодится советскому правительству при переговорах со странами «капиталистического окружения», чьи граждане лишились своей собственности в России в результате большевистской национализации.
Договор вывел из международной изоляции и Советскую Россию, и Германию, разрушив попытки создания единого фронта против них и в политике, и в экономике, а также создал прецедент полюбовного разрешения проблемы долгов и взаимных претензий — была бы воля к нормализации отношений. В стихотворении «Молодость мира» Валерий Брюсов поместил его уже во всемирно-историческую перспективу «от совета Лемуров до совета в Рапалло», поясняя для читателей 1922 года: «Лемуры по оккультной традиции первая раса, достигшая на земле сравнительно высокой культуры (на исчезнувшем материке в Тихом океане)». «Совет в Рапалло» прорабатывали во всех кружках политпросвета и партийных ячейках, поэтому про него примечания не требовались.
Объединение или хотя бы согласие между Германией и Россией — двумя потенциальными если не жертвами, то, скажем мягче, объектами совместной англо-французской политики — стало для победителей неприятным сюрпризом, хотя его вполне можно было ожидать. Конечно, Рапалльский договор не мог отменить Версальский, но он укрепил позиции обеих стран в торге с противниками-кредиторами. Поэтому уже 18 апреля на стол канцлера Вирта лег пространный протест, подписанный главами союзных делегаций. Чичерину такого протеста не подавали, вероятно оценив бессмысленность подобной затеи и невозможность реального давления на РСФСР. Вот основная часть этого ультиматума, облеченного в изысканные формулы дипломатического языка с «уверениями в нашем высоком уважении»:
«Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества, установить который было главной целью данной конференции.
Немецкие представители тайно, за спиной своих коллег, заключили договор с Россией. Этот договор не представлен на какое-либо рассмотрение или санкцию конференции. Он составляет нарушение принципов, лежащих в основе конференции. При этих условиях нижеподписавшиеся полагают, что было бы несправедливо, чтобы Германия после заключения частных соглашений с Россией могла участвовать в обсуждении статей соглашения между представляемыми ими странами и Россией».
Иными словами, если мы от России чего-то добьемся, Германия плодами этого воспользоваться не сможет. И вообще получает за непослушание «черную метку».
Германской дипломатии предстояло выдержать мощное давление со стороны Франции и Англии, хотя договор не означал полного поворота ее политики на восток. Ратенау дрогнул и попытался аннулировать соглашение. Чичерин, разумеется, не согласился, но попытался помочь ему смягчить обострившиеся отношения с Францией. Двадцать девятого апреля нарком официально известил министра иностранных дел Барту, что «Рапалльский договор не содержит в себе ни одной секретной статьи, военной или политической», и что «российское правительство не принимает участия ни в каком акте, действие которого направлено против интересов французской или какой-либо другой нации». Безрезультатно! Тридцать первого мая 1922 года, накануне выплаты очередной части репараций, Вирт попросил об отсрочке или о займе, но получил резкий отказ. Это стало своего рода наказанием за несговорчивость большевиков — нового партнера, если не союзника Германии! — не только по проблеме долгов (Ллойд-Джордж был готов списать России военные долги, настаивая на уплате всех прочих), но также по требованиям отказа от коммунистической пропаганды и поддержки революции Кемаль-паши в Турции.
Генуэзская конференция закончилась 19 мая решением вынести обсуждение экономических вопросов на конференцию в Гааге (15 июня — 19 июля). Двадцать четвертого июня в Берлине националисты убили Ратенау. Седьмого июля газета «Дойче альгемайне цайтунг», рупор индустриальной империи Гуго Стиннеса, призвала правительство разорвать Версальский договор и прекратить платежи. Двадцать четвертого августа ультиматум канцлеру Вирту предъявили профсоюзы: дальнейшее выполнение условий Версаля окончательно ввергнет народ в нищету. Через три дня поверенный в делах в Москве фон Радовиц, ранее заявлявший, что убийство Ратенау не означает внутриполитического кризиса, по поручению Вирта бросился с этим известием к заместителю наркома по иностранным делам Льву Карахану (Чичерин лечился в Германии). Карахан обещал поддержку против нажима союзников, но Берлин через два дня «сдал назад» и сообщил, что не уклонится от исполнения Версальского договора. Большевики сделали из происходящего единственный вывод: германское правительство беспомощно; в стране нарастает революционная ситуация, которую нельзя упустить.
Конференции в Генуе и Гааге не решили стоявших перед ними задач. В выигрыше оказалась наша страна, уверенно возвратившаяся на мировую арену и показавшая, что не подчинится никакому диктату. Экономическое положение Германии не улучшилось, но она продемонстрировала, что способна принимать независимые политические решения. Ллойд-Джордж показал, что его политический потенциал исчерпан, и вскоре ушел в отставку. Экономические и политические разногласия между Англией и Францией обострились, что было на руку и Москве, и Берлину. В интервью «Известиям» 7 октября 1922 года Чичерин уверенно предсказал скорую победу левых коалиций в Англии и Франции и официальное признание Италией Советского Союза, несмотря на то что Политбюро с подачи Литвинова не утвердило (формально это сделал ВЦИК) торговый договор, заключенный с ней Чичериным и Красиным в Генуе 24 мая. Все перечисленные наркомом события произошли в течение 1924 года.
В программной статье для «Известий» «Пять лет красной дипломатии», приуроченной к очередной годовщине большевистской революции, Чичерин назвал Рапалльский договор «результатом продолжительной и сложной борьбы за право самостоятельного и сепаратного экономического сотрудничества между Россией и Германией вне рамок обязательного международного капиталистического фронта». «В бесчисленных встречах и беседах с политическими и экономическими деятелями различных национальностей в Берлине, — продолжал нарком, — я лично мог убедиться, насколько Советская Россия уже стала самостоятельной мировой силой, с которой считаются и о помощи которой стараются и хлопочут. Мировой капитал останавливается на ее пороге. На ее территории трудящиеся массы сами руководят своим хозяйством и куют свое будущее».
Самой удачной концовкой для рассказа об истории Рапалльского договора представляется фраза из предисловия Чичерина к первому номеру журнала «Международная жизнь», вышедшему в начале 1923 года: «Прочно установившиеся дружественные отношения с Германией, не заключая в себе никаких агрессивных действий против кого бы то ни было, вполне совместимы с развитием благоприятных отношений со всеми другими государствами». Нарком писал по-русски, но понимал, что его будут читать во всем мире.
Глава третья. «МАЧЕХА РОССИЙСКИХ ГОРОДОВ»
Мачехой российских городов назвал Берлин в 1923 году поэт Владислав Ходасевич, живший здесь, как и многие другие, «полууехав» из Советской России. Непримиримо антисоветская эмиграция собралась в столицах тех европейских стран, которые не поддерживали дипломатических отношений с Москвой и не стремились к их заключению, — в Париже и Праге, в Белграде и Софии. В Берлине, помимо полпредства и торгпредства, действовал еще добрый десяток советских, полусоветских и просоветских ведомств и организаций. По настоящим и липовым командировочным удостоверениям сюда постоянно приезжали люди из РСФСР — кто на работу, кто в эмиграцию, кто с желанием послужить родине, кто в намерении поскорее от нее отделаться. И у тех, и у других были свои мотивы — после гражданской войны и красного террора, голода и разрухи многие стремились просто выжить.