Василий Молодяков – Первая мировая: война, которой могло не быть (страница 8)
Извольский, отрапортовавший царю об успехе переговоров в Бухлау и спокойно продолжавший консультации со своими коллегами в Европе, узнал о случившемся из газет перед самым прибытием в Париж. Германия и Италия согласились поддержать требования России в обмен на некоторые услуги. Первая не конкретизировала свои пожелания. Вторая намеревалась потребовать у Турции североафриканские провинции Триполи и Киренаика, против чего Петербург не возражал. Интересно, что через несколько лет главы внешнеполитических ведомств всех трех стран — Извольский, Вильгельм фон Шён и Томмазо Титтони — оставят министерские посты и окажутся послами в Париже, где будут активно продолжать дипломатические интриги.
Раздражение в адрес Эренталя, который провел аннексию так быстро и не предупредил об этом заранее (его письмо ожидало русского министра в Париже), усугубилось позицией Франции, которую посол Александр Нелидов определил как «безразличие». Париж отказался поддержать Россию без согласования с Англией. Но главное разочарование ждало англофила Извольского в Лондоне.
Министр иностранных дел сэр Эдуард Грей объявил гостю, что британское правительство не против открытия проливов для судов всех стран, но только с согласия Турции. Сославшись на «общественное мнение», он добавил, что момент для возбуждения вопроса «крайне неблагоприятен», но подсластил пилюлю обещанием «в более удобное время» использовать свое влияние в Константинополе. Как отметил германский историк Макс Монжелá (баварский аристократ французского происхождения), страны из враждебного России блока заняли более благоприятную для нее позицию по столь важному вопросу, чем формальные союзники по Антанте.
Действия Извольского, согласованные только с императором, вызвали негодование в правящих кругах Петербурга. Юлия Лунева, автор исследования «Босфор и Дарданеллы. Тайные провокации накануне Первой мировой войны», пишет: «Столыпин и Коковцов выразили свое возмущение по поводу того, что Совет министров так поздно узнал „о деле столь громадного исторического значения, затрагивающем интересы внутреннего состояния империи“. Министры срочно собрались на совещание, на котором Столыпин и Коковцов „при сочувственной поддержке прочих“ подвергли действия Извольского резкой критике. Было решено заявить царю, что правительство отказывается брать на себя ответственность за последствия действий, совершившихся без его ведома». Царь фактически взял ответственность на себя.
Эренталь праздновал победу. Австрия получила две провинции, не вступив ни с кем в открытый конфликт. Безусловная поддержка со стороны Берлина удержала Россию от активных действий, что в те времена однозначно воспринималось как признак слабости, а не мудрости. Реакция Петербурга, в свою очередь, заставила Сербию принять австрийское требование объявить об отказе от претензий и о решении вести добрососедскую политику в отношении Австро-Венгрии (чем это закончилось, мы знаем). Англия отказалась вмешиваться в балканские дела. Французское правительство во главе с германофобом Жоржем Клемансо последовало примеру Лондона, а общественное мнение выразил известный политик Габриэль Аното на страницах влиятельной газеты «Фигаро»: «Европа хочет мира. Какое дело французским крестьянам до того, будут Босния и Герцеговина оккупированы или аннексированы?» Однако все эти державы, за возможным исключением Германии, остались недовольны. Не добившийся своей цели Извольский возненавидел более удачливых австрийцев (а заодно и немцев), что имело далеко идущие последствия.
Напряженность не смягчилась даже после смерти Эренталя в 1912 г. и замены его Берхтольдом. Замена оказалась крайне неудачной. Эренталь был дипломатом до мозга костей и посвятил своей профессии всю жизнь: склонный к рискованным шагам, он умел просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед; чуждый авантюризма, он добился отставки Гётцендорфа с поста начальника генштаба. Генерал вновь занял свой пост при его преемнике — аристократе и денди Берхтольде, который явно тяготился своими служебными обязанностями. «Жизнь по его вкусу, — писал один историк, — представляла собой бесконечную череду спектаклей, концертов, салонных бесед, посещений скачек и антикварных магазинов. Редко появлявшийся на людях без цилиндра, он был утонченным модником и знатоком древнегреческих классиков». Посвящавший выбору галстуков больше времени, чем чтению дипломатических депеш, он был бы нормальным министром в мирное и спокойное время, но в условиях кризиса пребывание Берхтольда во главе внешнеполитического ведомства оказалось трагедией. Ситуация усугублялась тем, что практическое руководство работой МИД оказалось в руках его политического секретаря графа Александра Гойоса, ненавидевшего славян.
Франц-Фердинанд был сторонником аннексии Боснии и Герцеговины. Исполнители сараевского убийства признались на суде, что считали эрцгерцога главой «военной партии» и злейшим врагом славянства, а потому полагали, что его устранение избавит Сербию от угрозы войны. Сам же он говорил: «Сначала — порядок в доме, потом — внешняя политика сообразно нашим силам», — и начал изучать языки подданных-славян. Задним числом наследника престола обвиняли в желании воевать не только с Сербией, но и с Италией, чтобы восстановить светскую власть папы римского. С 1870 г. понтифик затворился в Ватикане, не признавая итальянского короля, который лишил его власти в Папской области с центром в Риме (этот конфликт смог разрешить только Муссолини в 1929 г.). Франц-Фердинанд был ревностным католиком и действительно не любил итальянцев — давних врагов габсбургской монархии — но так далеко его планы не заходили.
По мнению британского историка В. В. Готлиба, сараевское убийство было невыгодно Сербии, поскольку эрцгерцог выступал за преобразование двуединой монархии в Австро-Венгро-Славию. Его женитьба по любви на фрейлине-чешке стала вызовом традициям династии и лишила детей от «неравного» брака прав на австрийскую и венгерскую короны, но они теоретически могли получить корону славянских земель в реформированной империи. Полетика поправил Готлиба, указав, что идея триединой монархии делала Франца-Фердинанда опасным соперником Карагеоргиевичей, претендовавших на объединение южных славян Австро-Венгрии с Сербией под своим скипетром. «Триализм (идея триединой монархии. —
При упоминании о «масонском следе» читатель имеет право скептически усмехнуться: дескать, вы нам еще про «жидомасонский заговор» расскажете… Действительно, в современной истории есть немного тем, которые были бы столь же скомпрометированы безответственными и надуманными «разоблачениями», как все, связанное с масонством. Однако ложи «Великого Востока» играли большую роль в политической жизни Франции: в них велись откровенные разговоры между непримиримыми политическими противниками и завязывались полезные связи. Почти все видные французские политики были «братьями». Связанное с ними русское масонство начала ХХ в., как доказал историк Виталий Старцев, стало площадкой для собирания сил буржуазно-либеральной оппозиции против монархии. Представители враждующих фракций Государственной Думы, которым неловко было даже разговаривать друг с другом на публике, могли отлично поговорить и даже договориться как «братья» в кулуарах ложи.
С «Великим Востоком» контактировала белградская ложа «Побратим», в которую входили активисты «Черной руки», включая Танкосича и Цигановича. Во всяком случае, об этом известно из показаний Габриновича и Принципа австрийским властям. Арестованные утверждали, что Танкосич дал санкцию на «приведение приговора в исполнение» только после того, как участник заговора Радослав Казимирович съездил в Париж и Будапешт для совещания по этому вопросу. С другой стороны, Оскар Тарталия, называвший себя членом «Черной руки», в 1928 г. отрицал «масонский след». Признавая, что фактов для однозначного вывода недостаточно, Полетика обратил внимание на то, что первый международный съезд масонов после войны состоялся в 1926 г. в Белграде. «Как можно судить по выступлениям видных членов „Народной одбраны“, присутствовавших в обильном количестве на конгрессе, — отметил историк, — он был избран местом созыва конгресса потому, что „из Белграда началась мировая война, которая осуществила многие чаяния масонства“». Хотите верьте, хотите нет…
В общем, эрцгерцогу никто не симпатизировал, кроме жены и детей (любовь была взаимной), некоторых приближенных и кайзера Вильгельма — единственного друга среди равных. Оценки его личности, при кажущейся противоположности, по сути не противоречат друг другу. В зависимости от симпатий и антипатий одного и того же человека можно назвать «консерватором» или «ретроградом», «набожным» или «фанатиком», «решительным» или «грубым», «замкнутым» или «угрюмым», «воином» или «солдафоном», упрекнуть в нелюбви к музыке или вспомнить о знаменитых розариях в имении Конопиште. Так и вышло. Посвятивший жизнь военной службе (особое внимание он уделял флоту) и семье, эрцгерцог мало участвовал в государственных делах, к которым его никто не стремился привлекать — ни венценосный дядя, придворные которого откровенно третировали жену наследника, ни министры иностранных дел Эренталь и Берхтольд, ни начальник генштаба Гётцендорф. После серии неудачных покушений на него в начале 1910-х гг. этот суеверный человек, у которого периодически обострялся туберкулезный процесс, испытывал недоверие к окружающим и впал в глубокую депрессию. Очевидцы утверждали, что в последние дни эрцгерцог предчувствовал свою смерть, но тут мы вступаем в сферу «тонких материй», которые не проверить методами исторического исследования.