Василий Молодяков – Первая мировая: война, которой могло не быть (страница 21)
Немецкая колониальная экспансия, начавшаяся в последней трети XIX в., по масштабам не могла даже близко сравниться с английской или французской. Немногочисленные колонии: Восточная Африка (нынешние Руанда, Бурунди и часть Танзании), Юго-Западная Африка (нынешняя Намибия), Того и Камерун на «черном континенте», порт Киао-Чао (ныне Циндао) в Китае, часть Новой Гвинеи и несколько архипелагов в Тихом океане — не представляли угрозы для Англии и Франции ни в геополитическом, ни в экономическом отношении, а с началом конфликта стали их легкой добычей. Тихоокеанские владения захватила Япония, вступившая для этого в войну. «Германия на помощь своих колоний рассчитывать не могла, — отметил Брюсов. — При настоящем положении дел она от них совершенно отрезана, да и вообще содержит в колониях лишь небольшие гарнизоны, преимущественно туземных войск, для местной службы». Напротив, французские «туземные» войска из Северной Африки отличились в Европе, а англичане смогли перебросить сюда часть своей Индийской армии.
Что было нужно Берлину? Антантовские и советские пропагандисты в этом на удивление едины. Например, «Большая советская энциклопедия» 1955 г. издания (том 32) утверждала, что «Германия в Первой мировой войне, имея целью добиться господства в Европе, стремилась: разгромить Англию, лишив ее колоний и военно-морского флота; разбить Францию, Бельгию и Голландию, захватив их колонии; ослабить Россию, отняв у нее Польшу, Украину и Прибалтику, и лишить ее естественных границ по Балтийскому морю; прочно укрепиться на Балканах». Согласиться можно лишь с «господством в Европе», к чему Берлин стремился со времен Бисмарка. Самые воинственные приближенные кайзера умели читать карту и понимали, что физически не могут разгромить британский флот, нанести Англии поражение в Европе и захватить колонии перечисленных держав без согласия Лондона, даже если немецкие войска пройдут по Парижу и вынудят Францию к «миру» вроде Франкфуртского. О «мировом господстве» мы поговорим в последней главе, когда речь пойдет об Англии — единственной державе, которая в начале ХХ в. могла претендовать на него. Единственное уточнение: употреблявшееся в данном случае немецкое слово weltmacht означает не «мировое господство», а «мировая сила» или «мировая держава», аналогично английскому world power. То, что Германия стремилась к статусу мировой державы и по праву рассчитывала на него, отрицать не будем.
Для полноты картины надо разобраться с тремя клише, служившими для объяснения вступления Берлина в войну и доказательства его агрессивности. Это «прусский дух», «тевтонский милитаризм» и «пангерманизм».
С первыми двумя историку трудно иметь дело из-за их нематериальности и субъективности. Здесь, как в характеристике Франца-Фердинанда, одни и те же качества оценивались с противоположным знаком. У нас «патриотизм», «боевой дух», «дисциплина» и «готовность». У противника «шовинизм», «милитаризм», «тирания» и «агрессия». Верно, что германские военные мечтали о войне — как и их коллеги во всех других странах: «работа у них такая». Верно, что социальный статус и мобилизационный потенциал германской армии был самим высоким среди великих держав. Редактор американского «Журнала армии и флота» Чёрч писал осенью 1914 г.: «Германия готова, остальные не готовы. Это качество ее военной системы достойно похвалы, а не порицания, поскольку чего стоит армия, если она не готова, когда пробьет час? „Германский милитаризм“ — не то, что должно быть „искоренено“, а то, что надо перенимать другим странам, не исключая наши Соединенные Штаты». «Германия оказалась более готовой к войне, чем ее враги», — сделал вывод военный историк генерал Андрей Зайончковский.
Милитаризм существовал во всех крупных и во многих мелких странах. Воинственных идеологов тоже хватало везде, но в 1914 г. читатели английских и французских газет твердо знали о существовании всего четырех человек — разумеется, немцев — в которых воплотились милитаризм и агрессия. Это кайзер, философ Ницше, профессор Трейчке и генерал Бернгарди. Двое последних не заслуживали столь громкой славы. Изучавший историю в семинаре Генриха фон Трейчке в Берлинском университете, американец Бёрджес вспоминал: «Я никогда не принимал его слишком всерьез и никогда не слышал, чтобы кто-то принимал. Он говорил много здравых вещей и кое-что странное. Никто не цитирует здравые вещи, а странные раздувают до карикатурных размеров». Генерал Фридрих фон Бернгарди написал книгу «Германия и будущая война» (1912) — в которой критиковал соотечественников за… «излишнее миролюбие», — находясь в запасе, а не на действительной службе. Тем не менее кайзер заметил: «С этим человеком надо построже, он сеет зло», — и приказал «предупредить» автора. Германская пропаганда вспоминала про сочинения французского полковника Артюра Буше «Франция победит в завтрашней войне» и американца Гомера Ли «День саксов» (имевший чин китайского генерала, Ли призывал Англию уничтожить немцев), но не смогла обеспечить им всемирную известность.
Грозный призрак «пангерманизма» обязан своим существованием деятельности Пангерманского союза — шовинистической организации, возникшей в 1891 г. и в лучшие годы насчитывавшей не более 22 тысяч человек. В воображении современников «пангерманизм» противостоял «панславизму». После войны практичные американские историки попытались разобраться, что же это было. Вот вывод одного из них: «Даже на подъеме германского национализма соотечественники воспринимали членов союза как малочисленную группу фанатиков, не имеющую влияния». Экс-канцлер Бетман-Гольвег отметил, что «чрезмерное проявление пангерманизма в значительной мере было лишь эхом страстных выпадов шовинизма в странах Антанты» и что «пангерманские идеи производили в немецких головах большую путаницу и могли быть использованы нашими врагами для дискредитирования самой сущности немецкого духа». Реальный политический вес пангерманистов был не больше, чем у Антисемитской национальной лиги Франции Эдуарда Дрюмона, и меньше, чем у Лиги патриотов агитатора-реваншиста Поля Деруледа, которые всемирной славы не приобрели. И довольно об этом.
Повторим вопрос: что было нужно Берлину? — поскольку он остался без ответа.
В политическом отношении — улучшить свое положение в Европе, поскольку Бисмарк и его наследники умудрились испортить или, по крайней мере, осложнить отношения практически со всеми соседями. Для исправления такой ситуации война послужила бы наихудшим средством, что было ясно хотя бы из опыта Франкфуртского «мира».
В экономическом отношении — добиться равных с Англией, Францией и США условий для распространения своих товаров по миру и бесперебойного снабжения метрополии всем, в чем она нуждалась, включая сырье и полезные ископаемые. Этой цели был призван служить самый масштабный проект германского империализма рубежа XIX — ХХ вв. — Багдадская железная дорога, ставшая, по словам английского историка В. В. Готлиба, «олицетворением стремления к проникновению на Средний Восток». «Назначение дороги, — пояснил он, — состояло в том, чтобы, благодаря доведению ее до Персидского залива, отвлечь ближневосточную, индийскую и дальневосточную торговлю от торговли с Лондоном по морю, направив ее по суше — в Германию. Более того, безопасное расположение во внутренней части Малой Азии придало ей исключительное стратегическое значение в предстоящей борьбе с Великобританией».
Для завершения строительства и обеспечения функционирования дороги требовалось согласие Турции, России и Великобритании. С Турцией вопрос решился быстро. Россия по соглашению от 19/6 августа 1911 г., — подписанному в Петербурге, но известному как Потсдамское, поскольку оно оформило договоренность двух императоров, достигнутую годом раньше в Потсдаме, — обязалась не препятствовать сооружению магистрали в обмен на признание своих специальных интересов в Северной Персии. В июне 1914 г. удалось договориться с Англией: за свое «непротиводействие» она потребовала отказаться от постройки последнего участка дороги, от Басры к Персидскому заливу, тем самым признав ее господство на побережье. К моменту сараевского выстрела соглашение было готово, поэтому провоцировать войну с участием Лондона в такой ситуации было нелепо. Оно так и осталось неподписанным — явно не к выгоде Берлина. Эдвард Эрл, автор ценной книги о Багдадской железной дороге, сделал вывод: «Если бы соглашение состоялось десятью годами ранее, оно могло бы предотвратить отчуждение двух стран друг от друга. Если бы оно состоялось в любое другое время, кроме самого кануна великой войны, оно стало бы мощным стимулом для англо-германского сближения».
Добавлю также, что требования «равенства в колониях» нужны были Германии главным образом для получения уступок в Европе. По соглашению 1890 г. с Англией об уточнении границ колониальных владений в Африке она, в частности, отказалась от архипелага Занзибар (1900 кв. км) в обмен на остров Гельголанд (1,7 кв. км) в Северном море, который был превращен в крепость. Нацисты, требовавшие в 1930-е гг. возвращения колоний, тоже хотели воздействовать этим на Лондон и Париж ради пересмотра Версальского «мира».