Василий Кукушкин – До новой встречи (страница 7)

Но не Оленька была причиной такого странного поведения Вадима. Когда они, разговаривая, свернули с центральной аллеи к пруду, он увидел, что ребята поставили на лед какую-то болванку и швыряют в нее камнями. Это был снаряд, осколочный снаряд! Вадиму показалось, что он даже видит желтый ободок на снаряде. «Восьмидюймовый!» — пронеслось у него в голове.

Он бросился к пруду. Здесь были ребята из его группы — Сафар, Алексей, Евгений Шабров и еще несколько учеников из слесарной группы. Откуда-то выскочили Антон и Анатолий, в полах своих шинелей они тащили мелкие булыжники. Ребята выстроились на берегу полукругом, каждый держал в руке по камню. Сафар взмахнул рукой, камень ударился о снаряд, отскочил и покатился по льду.

— Ложись! — крикнул с ходу Вадим. — Все ко мне ползком!

Не привыкшие к военной команде ремесленники остались стоять на месте, с недоумением глядя на подбегающего к ним Вадима. Теперь прицеливался Алексей.

— Осколочный! Что вы делаете?

Алексей насмешливо поглядел на Вадима.

— Военный, а трус.

Он подкинул остроносый булыжник, поймал, замахнулся, но Вадим ударил его под руку, и камень пролетел стороной от снаряда.

Алексей толкнул Вадима в грудь, но тот устоял на ногах и здоровой рукой, в свою очередь, ударил парня.

— Постойте! — Антон бросил камни и встал между дерущимися. — Драться, так на равных. Привяжи, Митрохин, Алексею левую руку.

— Я трусом никогда не был, — решительно заявил Вадим, — а драться с ним не буду. Я вам и этому дураку жизнь спас. Снаряд осколочный, площадь рассеивания самое меньшее двести метров. Пусть он не разорвался, а теперь, раз его потревожили, может каждую секунду рвануть, и тогда беды не оберешься.

Алексей, насупившись, молчал. Это он нашел снаряд в заброшенном артиллерийском дзоте и притащил сюда на пруд. Ребята с интересом слушали Вадима, кое-кто уже опасливо поглядывал на лед. Прибежала Оленька. По дороге она подобрала шинель и заботливо накинула ее Вадиму на плечи.

— Кто не уйдет с пруда, — заявил Вадим, — тот хвастун, а в душе трус. Таких на войне расстреливают.

Ребята в нерешительности поглядывали на Алексея, чувствуя себя не вправе оставлять его одного, хотя теперь поняли, что затеяли очень опасную игру.

— Антон, уговори их, — просила Оленька, — тебя они послушаются.

Конечно, Антон не мог ей отказать. Он сердито пробурчал:

— Чего уставились, осколков ждете?

Ребята уходили с пруда не торопясь, потом все-таки побежали. Вадим нагнал Антона.

— Я позвоню начальнику МПВО района, а ты будешь за старшего. К пруду никого не подпускай.

— Ладно, иди.

Антон вложил два пальца в рот, свистнул и, неумело подражая военной команде, крикнул:

— Сафар, Митрохин — ко мне!

Спустя четверть часа к пруду подъехала легковая машина, из которой вышли мужчина в длинной кавалерийской шинели без погон и три девушки в ватниках. Мужчина отослал своих помощниц вглубь аллеи, чтобы закрыли подходы, а сам с мотком шнура и взрывчаткой сбежал на лед…

6

На тридцатый день занятий в мастерских ушел в самовольную отлучку Яков Пичугин. Трудно было поверить, что на такой поступок решился этот тихий и замкнутый подросток.

Думали, что Яков отправился за «трофеями», и только вечером узнали настоящую причину самовольной отлучки. Яков еще в школе увлекался электричеством и был убежден, что профессия электрика самая интересная на свете. Кто пробудил у него любовь к электричеству — неизвестно, школьный учитель или двоюродный брат, матрос, гостивший в деревне Морозовке после ранения. Жители Морозовки видели — не пойдет Яков по профессии отца, не станет лесником, не пойдет по пути деда — не станет землепашцем. Не лежит у паренька сердце ни к земле, ни к лесу. Рано проснулась у него тяга к ремеслу. Вернувшись из школы, Яков лепил из глины ролики, обжигал их в овраге, из льняных очесов свивал шнуры. Так он «электрифицировал» собачью будку, заброшенную лесную сторожку. А по вечерам, забравшись на русскую печку, мечтал о большой, настоящей работе.

Случилось так, что недалеко от Морозовки связисты прокладывали новую телеграфную линию. Угостив махоркой рабочих, Яков выпросил железные лапы, нацепил на плечо сумку с инструментом, забрался на гладко выструганный, густо пахнущий смолой столб. Сверху было хорошо видно, как вдаль уходит новая линия. Досадно было, что Сенька, председательский сын, уехал с матерью в лес и не увидит Якова за работой, потом доказывай, что он установил изоляторы на трех столбах! Для верности Яков на верху столба писал чернильным карандашом «Я. Пичугин» и ставил дату.

Односельчане, видя страсть Якова к ремеслу, отправили его учиться в Ленинград. В особняке на Инженерной улице долго не знали, что делать с неожиданно свалившимся на их голову подростком — назад не отошлешь, а до нового набора ждать почти год. Дали ему сопроводительную записку, посадили на трамвай и сказали, что нужно сойти на одиннадцатой остановке. В тот же день Яков послал в Морозовку письмо, красочно описал, как линии, сооруженные Яковом Даниловичем Пичугиным, понесут электричество в родную деревушку, и так раздобрился, что обещал Сеньке поставить в их избе люстру в семь стосвечовых лампочек и на школьном катке — прожектор. Двумя днями позже он узнал, что в сто двенадцатом училище готовят только слесарей, токарей и модельщиков. Куда податься? На Охте учат на монтеров, но там до осени не будет приема. Возвращаться в деревню, — от отца ни одной весточки. Неведомо по каким лесам Даниил Пичугин водит партизанский отряд, да и жив ли? Аграфена Семеновна, мать Якова, еще в 1942 году отправилась навестить мужа, передать письма землякам-партизанам и назад в деревню не вернулась. Пораздумав, Яков решил осмотреться. В училище кормят, одевают, учат грамоте, один раз в неделю показывают кинокартину. Но станок свой он невзлюбил. После звонка ребят не выгнать из мастерской, а он первым бежит к умывальнику. Евгения Владимировича радовали успехи в токарном ремесле Антона и Алексея, но и у них не было такой хватки, какая была у Якова. В его работе, хоть он и неохотно пока что работал, уже чувствовался будущий талантливый токарь.

С нехитрой операции — обдирки болванок — начали ученики знакомство с токарным ремеслом. На первых порах подросткам трудно было совладать со станком, резец непослушно снимал стружку, края болванки зеркалом блестят, а на середине пятнами темнеет окалина. Яков же проточит болванку — залюбуешься. Легко ему давалась и наладка станка. И вот у такого-то паренька, печалился мастер, не лежит сердце к токарному делу. Однако надежды он не терял, верил, привыкнет Яков, поймет, что рожден быть токарем.

Узнав от Николая Федоровича о просьбе Якова перевести его в училище, где учат на монтеров, Евгений Владимирович согласился не чинить ему препятствий, но предупредил, что считает своим долгом коммуниста убедить ученика и ошибочности задуманного им шага. Монтер из него получится заурядный, а токарь — знающий, пытливый, за это он, мастер, готов поручиться.

В тот день токарная группа занималась теорией. Евгений Владимирович через дежурного передал Пичугину записку. Яков догадывался, зачем его вызывает мастер, и после ужина отправился не в мастерскую, а в клуб, занял удобное местечко в десятом ряду. Сеанс начался с опозданием. Из кинобудки доносилось сухое потрескивание, механик перематывал ленту. От ожидания у Якова испортилось настроение, — за все хорошее, что делал для него Евгений Владимирович, он платит черной неблагодарностью! Не имеет он права отказываться от встречи с мастером.

В зале, мигнув три раза, потухла люстра. Из кинобудки вырвался сноп света. Яков смотрел на экран, где менялись надписи, и ничего не понимал, ничего не видел, а показывали самую его любимую картину — «Юность Максима». Не лучше ли все-таки пойти в мастерскую, выслушать мастера и честно признаться в увлечении электротехникой? Он встал и пошел к выходу.

Механическая мастерская была погружена в мягкий полумрак, тускло светили пожарные лампочки, освещая дымящимся красным светом проходы. Темными однообразными глыбами вырисовывались в полумраке токарные станки. Падавшая из окна конторки широкая яркая полоса света пополам делила мастерскую. Яков толкнул дверь в конторку, вошел. Евгений Владимирович сидел за столом в удобном кресле, читал газету, сбоку стоял продолговатый сундук с ученическими работами. Усадив Якова на табурет, Евгений Владимирович подал ему пакет серой ваты и строго заметил:

— Если вызывает старший, нехорошо опаздывать.

Яков заглянул в сундук. Там в деревянных прорезях лежали гайки, втулки, конуса, коленчатые валы. Он взял шестерню, ваткой осторожно стал очищать детали от тавота. Не обращая на него внимания, Евгений Владимирович читал газету. Вдруг он поднялся, вышел из конторки в мастерскую и вскоре вернулся с большим листом фанеры.

— Будем монтировать щит с наглядными образцами.

Мелом он разлиновал щит, слева укрепил кусок металла, поковку, а справа — готовую деталь. Контраст получался поразительный. Не пришлось скучать и Якову — из оцинкованной жести он нарезал полоски для крепления деталей. Никогда ему не приходилось видеть вместе столько диковинных токарных работ. Вначале он молчал, помогая Евгению Владимировичу, а когда дошла очередь до коленчатого вала, Яков, любовно проведя ладонью по резьбе, словно боясь помять сверкающие грани, спросил: