Василий Кукушкин – До новой встречи (страница 28)
— Егор Савельевич, скажите, как в прежнее время поступил бы хозяин, если ученик сломал станок?
— Как поступил? Выгнал бы — и весь сказ. Не то вписал бы в черную книгу, а это значит — голодная к смерть. Сговор такой у заводчиков был: попал в книгу, ни на один завод не примут. Через побои мы добирались до ремесла. В мальчиках бегали, хозяйских детей нянчили… Милые ребята, цените свои права, верно служите Родине, большевистской партии, это говорит вам мастеровой Волгин, который начал жить почти семьдесят пять лет назад и знает, на себе испытал, как жили рабочие и их дети в царское время.
Старик махнул рукой и спустился в зал, сел рядом к внуком.
Больше Вадиму не пришлось уговаривать комсомольцев выступать. С места вскочил Яков. И жаль было Алексея, и не мог смолчать. Подумать только, что на погубленном станке можно было довести скорость резания до тысячи метров. Евгений Владимирович так и сказал. Какая тут жалость!
— Кого наказал Алексей? Себя? Нет, не только себя, всю нашу токарную группу. Мы по очереди должны были научиться владеть таким станком. Вот почему с Алексея надо строго спросить. Он сам наше доверие превратил в недоверие.
Запомнили ремесленники и выступление Андрея Матвеевича. Прежде чем начать говорить, он вытащил из-за сцены щит, на который были приколоты географическая карта, красочные диаграммы, фотографии и вырезки из журналов. Водя по ним карандашом, Андрей Матвеевич рассказывал, будто на уроке:
— Подумайте, ребята, сколько людей трудилось, чтобы создать для Алексея этот станок. Вот, посмотрите, здесь Урал, здесь добывали руду, в Донбассе рубили уголь, в мартенах Тагила или Свердловска плавили металл… По меньшей мере тысяча человек трудилась, чтобы построить этот станок, а нашелся лоботряс и вмиг пустил весь труд насмарку…
В семье Глобу с детства учили беречь вещи. Потому он не мог себе представить, как можно сломать станок. На сцену Глоба вышел покрасневший и сразу выпалил:
— Да за такое дело Алексея побить мало! — увидя, что Андрей Матвеевич отрицательно покачал головой, Глоба поправился: — Побить не физически, а морально. Мое мнение — Волгина следует из комсомола исключить.
На собрании Алексей не услышал ни одного слова в свое оправдание.
Два предложения поступили в президиум. Одно — за халатное отношение к оборудованию исключить из комсомола, другое помягче — объявить строгий выговор. Голоса разделились, выбрали счетчиков. Второе предложение получило всего лишь на три голоса больше.
25
Случай на уроке технологии растрогал Добрынина. Ребята все ему рассказали. В этот день после уроков он остался в училище, считая своим долгом вступиться за учеников, приютивших у себя в группе чужого парнишку.
Тревожные часы пережил и Николай Федорович. Случай был, что называется, из ряда вон выходящий. Вот их в кабинете двое — он, директор училища, и этот паренек, Иван Лосев, тайный ученик тридцать четвертой, токарной группы. Черт знает что такое! В самом деле дикий случай. Не знаешь, как тут и поступить…
Николай Федорович отвернулся к окну. К вечеру наступила оттепель, в парке потемнели деревья, на скамейках снег сразу посерел… Проспи ночь на такой скамейке, больница обеспечена…
Пришли Добрынин и Вадим. От воцарившегося молчания тяжелее всех было Ивану. Он был готов к самому страшному: Николай Федорович обернется и удивленно скажет: «Вы, Лосев, еще здесь? Уходите, у нас разговор будет без посторонних». Иван примирился со своей печальной участью, но, покидая училище, ему хотелось высказать, что его сюда привело, пусть не думают о нем плохо.
Николай Федорович припомнил, как месяца два назад приходил к нему этот паренек. Управление трудовых резервов направило же его в школу ФЗО. Почему ребята подобрали подростка в парке?
— Брат посоветовал: «Поступай в сто двенадцатое».
Пошарив в карманах, Иван разыскал письмо и отдал директору.
— От брата.
Николай Федорович взял треугольником сложенное письмо, измятое, с полустершимся адресом, осторожно разгладил складки. Письмо было написано высокими прямыми буквами. Такой почерк бывает у одного из тысячи! Сразу вспомнился застенчивый паренек из первого набора с черными вьющимися волосами, который долго не мог привыкнуть к водопроводу и в первую осень до самых заморозков бегал умываться на пруд.
«Дорогой брат Ваня.
Пишу опять из госпиталя. Как видишь, не столько воюю, сколько отлеживаюсь. У Мясного бора угодил под минометный огонь. Я теперь в семье старший. Пора нам подумать и о твоей судьбе. Если по отцовскому делу хочешь пойти, тогда поступай в школу ФЗО, будешь плотником. Если по моей части пойдешь, то записывайся в токари, у этой профессии такое будущее, что в письме не расскажешь. Мой совет — поезжай в Ленинград, подступай в сто двенадцатое училище. Кланяйся от меня директору Николаю Федоровичу. Дружки написали, что по ранению ему из армии дали отставку. Передай привет мастеру Евгению Владимировичу».
Прочитав письмо старого своего ученика, Николай Федорович оказался в еще большем затруднении. Самое разумное — направить Лосева в Управление трудовых резервов, запоздалую просьбу отклонить и за самовольство наказать всю токарную группу. Но так ли он должен поступить? Как педагог он понимал, что ребятам, которым недавно минуло по пятнадцати лет, многое в жизни еще кажется простым. Но уже крепко в них живет чувство взаимной выручки. Увидя своего сверстника в беде, они его приютили, думая, что он у них тайно проживет до нового набора. Группа поступила не по установленным правилам, зато человечно. Так зачем же наказывать учеников? Удручало Николая Федоровича еще одно обстоятельство: почему и Вадим молчал, разве так положено вести себя секретарю? Отослав Лосева в общежитие, он принялся совестить Вадима:
— Нехорошо, Вадим. Ты не просто рядовой ученик и должен понимать, что являешься моим помощником…
Вадим упрямо не признавал свою вину:
— Ничего плохого ребята не сделали училищу… Не притащи Антон парнишку, пожалуй, в парке нашли бы его труп. Документы у Ивана правильные, парнишка хороший, старательный. Известно, армейский устав строже распорядка училища, — оправдывался он, — а все-таки и воинская дисциплина не помешала полковнику приютить меня. Генерал, член Военного совета фронта, приказал: «Подержите мальчонку в полку, будет в Ленинграде с харчами получше, тогда и отправите. Проследите только, чтобы старшина не выписывал ему водку и табак…»
— Нарушение сделано без злого умысла, — Добрынин встал, цепко ухватился за пуговицу гимнастерки Николая Федоровича. — Ребята совершили благородный поступок. Насколько я понимаю, мы, педагоги, мастера, призваны учить не только ремеслу, но и воспитывать. Считаю неправильным наказывать токарную группу.
Долго говорил Добрынин а Вадиму думалось, что он не сказал главного. Ремесленники безропотно примут наказание, они беспокоятся не за себя. Лосев-то прижился к училищу, куда теперь пойдет? Вадим вмешался в разговор:
— За самовольство наказывайте нас. Вся группа просит оставить Ивана в училище, из него выйдет токарь.
— Идите в общежитие.
Из ответа директора невозможно было понять или угадать, что ждет Лосева и токарную группу.
Ребята ожидали Вадима в шахматной комнате. Никто не смог бы объяснить, почему они там собрались. В шахматы никто не играл. Вадима не расспрашивали, догадались по хмурому его лицу, что дело выходит боком.
Не успела за Добрыниным захлопнуться дверь, как на пороге директорского кабинета показался Евгений Владимирович:
— С небольшой просьбой.
— Еще один дипломат.
— Будешь дипломатом, — согласился Евгений Владимирович. — Эх, и народ же в моей группе! Признались, что и в мастерской Лосева учили, когда я куда-нибудь уходил. Как вам это нравится!
Николай Федорович написал приказ, не похожий на обычный.
«Дорогие ребята!
Ваши товарищи, ученики тридцать четвертой токарной группы, не оставили в трудный час своего сверстника. Но действовали они неправильно, напрасно прятали Лосева. Считаю нужным напомнить, что любое хорошее начинание всегда встретит поддержку у администрации и общественности».
Приказ о зачислении Ивана Лосева во всех группах встретили радостно. В перемену в большом коридоре качали Добрынина и Вадима. Антон потребовал от модельщиков и слесарей, чтобы и его покачали.
Оленька вписала новую фамилию в журнал группы. Выходя строиться на линейку, токари, несмотря на малый рост Лосева, поставили его на правый фланг.
После занятий Антон, запасшись копией приказа, свел своего подшефного к портному. Ивану не повезло, трудно было на него подобрать обмундирование. Перепробовали половину запасных шинелей — одна длинна, другая узка, третья словно впору, да рукава надо укорачивать. В училище живет строгий армейский порядок: шинель подгоняется каждому ученику «по кости». Пришлось Ивану Спиридоновичу снять мерку со своего тезки, шить «на заказ». Теперь Иван стал полноправным членом коллектива…
Приближение экзаменов замечалось не только по календарю. Малолюдно стало в зрительном зале клуба, пустовали каток, ледяная горка, а в читальне места занимались сразу после окончания занятий. Ремесленники до самого отбоя просиживали за учебниками и конспектами.
На построении тридцать четвертая токарная группа все еще становилась на правый фланг. Но все чаще в училище возникали разговоры удастся ли токарям удержать первенство? За контрольную работу по специальной технологии Антон опять получил двойку.