Василий Криптонов – Цари земные (страница 9)

Причина, по которой я хотел самостоятельности для Догадкиных, весьма проста: человеку нужно быть самостоятельным. Нужно зарабатывать на свой кусок хлеба. Это ключ к самоуважению и здоровой психологии. Пусть Кузьма мне не нравится, но я его дурное поведение, в целом, прекрасно понимаю. Когда ты привык быть самостоятельным, и вдруг оказался в полной от кого-то зависимости, тебе уже трудно оставаться взрослым человеком. Вот ты и начинаешь вести себя как подросток, устраивать бунт против родительской опеки.

— Как считаешь, что он задумал? — спросила Танька, когда мы с нею оказались наедине в нашей спальне. — Я про Зиновьева.

— Предлагаю ввести такое правило: не обсуждать в спальне Зиновьева.

— Ну, Саша, я же волнуюсь.

— Это правильно. Волнуйся и сохраняй бдительность. Я понятия не имею, что он задумал.

На этот вопрос не могла ответить даже Диль. После случившегося «каминг-аута» Килька, по всей видимости, получил от хозяина жёсткие распоряжения. Ему отныне было запрещено общаться с Диль, и если она оказывалась где-то в доме, подслушивала и подсматривала в невидимом, призрачном состоянии, он обязан был немедленно доложить хозяину и всячески воспрепятствовать.

Финансирование гимназии дало Зиновьеву торжественную табличку напротив входа, которая сообщала, кто тут папа, и заметку в «Последних известиях». Как будто бы не так много. Гимназия же расправила плечи и всерьёз собралась строить второй корпус.

В один прекрасный майский понедельник Даринка пришла с учёбы светясь от счастья. Выражение лица Таньки было скорее озадаченным.

— Папа с мамой вернулись! — выпалило дитя.

— А они куда-то уезжали?

— Нет, дядь Саша, они в город вернулись! Им господин Зиновьев купил трёхкомнатную квартиру, и совсем рядом с гимназией! Здорово, правда⁈

Глава 62

Особый взгляд господина Жидкого

Даринка весь вечер провела в радостных и не очень переживаниях. То, что она сможет жить у папы с мамой, приводило её в восторг. То, что тогда ей придётся съехать из нашего милого дурдома, сильно огорчало. Она взяла лист бумаги и принялась делить неделю. Неделя оправдала своё название: она по-честному не делилась, ибо состояла из семи дней.

— Прими двухнедельную систему, — посоветовал я озадаченному ребёнку.

— Это как? — встрепенулась Даринка.

— Ну, неделю у родителей живёшь, неделю у нас. Или по одной неделе четыре дня у папы с мамой, три у нас, а по другой — наоборот.

Счастью не было предела. Проблема решилась практически волшебным образом. Ах, если бы все проблемы действительно так просто решались…

Я встретился с супругой Кузьмы тет-а-тет, когда она возвращалась с рынка в свою новую городскую квартиру.

— Ах, Александр Николаевич… — услышал я равнодушное.

Женщину будто подменили. В принципе, мне уже сделалось всё ясно, однако я задал несколько вопросов.

— Почему вы решили вернуться?

— Возможность появилась, вот и решили. Что ж такого? Разве мы обязаны были жить на этих выселках?

— А как насчёт домашнего ареста?

— Сохраняется, конечно. Квартира-то наша. Кузьма там и сидит.

— Чем занимается?

— Какая вам разница? — взбеленилась женщина.

В авоське, которую она тащила, я увидел пару бутылок с прозрачной жидкостью.

— Вы просто бросили свой дом?

— Что ж с того! Разве мы к нему привязаны? Будет дачный домик, будем отдыхать там летом.

— Ясно. Всего вам хорошего.

— Угу, и вам.

Я остановился, провожая Догадкину взглядом.

Зиновьев, собака, стал умнее. Он начал действовать тонко, нанося удары по болевым точкам, вместо того чтобы размахивать кувалдой наобум, то и дело попадая себе же по голове.

Дома я на всякий случай уточнил у торреля:

— Зиновьев воздействовал на Догадкиных магией Ананке?

— Ganz.

— На Даринку?

— Nichts.

— И то слава богу…

При всех своих «достоинствах», Зиновьев всё же не был гнусен настолько, чтобы впутывать детей. Даринка пока просто в силу возраста не понимала, что для её отца переезд в город сродни смертному приговору. Что он сидит в четырёх стенах и от безделья глушит водку. Что не за горами тот час, когда он начнёт распускать руки.

А вот Игнат забил тревогу. Он ворвался ко мне в кабинет в пятницу и, едва поздоровавшись, выпалил:

— Что ж это делается, Александр Николаевич⁈ Он же тут совсем погибнет!

— Знаю, — поморщился я.

— Как вы это допустили!

— Игнат. Сядь и успокойся.

— Не желаю я успокаиваться!

— Понимаемо. Однако я всё же настаиваю на том, чтобы ты перестал истерить, как барышня, и начал думать над своими словами. В твоём возрасте это искусство даётся очень тяжело и далеко не всем, но я о тебе крайне высокого мнения, потому уверен, что у тебя получится.

— Да вы…

— Да, я. Я твоему отцу не сват, не брат, он даже на меня не работает. И диктовать ему, какие по жизни решения принимать, я не только не могу, но даже и не имею права.

— А как же вы его с самого начала в тот домик загнали⁈

— Создал условия, при которых у него не было другого выбора.

— Вот и…

— А сейчас пришёл господин Зиновьев и предоставил ему выбор.

И обработал магией Ананке, конечно. Добрейший души человек, настоящий бенефактор, чтоб ему скверно было.

— Да зачем он это сделал⁈

— Сядь. Возьми газету. Читай.

Нехотя Игнат усмирил себя и опустился на диван. Схватил газету таким движением, что я должен был почувствовать себя оскорблённым. Однако мой учительский стаж приближался вплотную к отметке в два года, и подростки меня не особо шокировали своим поведением. Тем более Игнат — из простых людей, не из породистых. Простительно ему многое.

В статье, которую я сунул Игнату, было напечатано интервью с господином Зиновьевым. Оно являло собой воплощение прелести от первой до последней строчки, но вот этот момент мне особенно понравился:

ПИ: Почему вы решили облагодетельствовать именно эту конкретную гимназию?

Г-н Зиновьев: Вы знаете, я просто как-то раз проехал мимо этого невзрачного здания и спросил возницу, что это такое. Когда он ответил, я вспомнил, что это — та самая гимназия, в которой преподаёт супруга моего доброго друга, господина Соровского. Там же учится эта девочка-вундеркинд, над которой он фактически взял опеку. Я не поленился, заглянул внутрь. Обнаружил, что многое требует ремонта. Когда же глубже погрузился в дела, то выяснилось, что налицо нехватка учителей, а ко многим из имеющихся есть серьёзные претензии. Иными словами, учреждению просто не хватало денег. Как видно, господин Соровский не посчитал нужным исправить этот недостаток, вот я и взял на себя смелость.

ПИ: Весьма благородно с вашей стороны.

Г-н Зиновьев: Это сделал бы на моём месте каждый… Кстати насчёт девочки. Я из любопытства занялся историей её семьи. Вы ведь знаете, был печальный инцидент, её отец осуждён по уголовной статье. Господин Соровский благородно выселил чету Догадкиных из города на целину, где они чудом пережили зиму. Видимо, он полагал, что так закаляется характер… К счастью, я вовремя обратил на них внимание. Теперь они будут жить в городе и смогут чаще встречаться с дочерью. Я считаю, что это бесценно для родителей. Вы так не считаете?

И так далее и, что характерно, тому подобное. Кто был инициатором интервью, для меня загадки не составляло. Зиновьев начал действовать как компьютерная шахматная программа: играл деревянно, тупо, прямолинейно, однако так, что разносил вдребезги топовых гроссмейстеров.

Среднестатистический читатель газет не станет задумываться и анализировать. Он покупает информацию по номиналу и радостно с нею живёт до тех пор, пока не прочитает опровержения. Но и тогда всё равно осадочек останется.

Игнат же был подростком, как следствие, обладал умом ясным и свежим, почему порой и мог оставлять далеко позади так называемых взрослых.