Василий Криптонов – Летящие к Солнцу. Вопрос веры (страница 10)
– Снятая шкурка должна пропускать свет, – хором сказали я, Джеронимо и пара динамиков.
– Это я обеспечу, – поднялась Вероника. – Немедленно разворачивай самолет!
Я впервые с начала полета посмотрел на датчик уровня топлива.
– Нет.
– Что, твою мать, значит «нет»? – Она едва сдерживалась, чтобы не вцепиться мне в горло. – Ты слышал, что сказал придурок?
– Потому и «нет», – сказал я. – Максимум, что я успею – это осуществить более-менее мягкую посадку. И то, если нам чертовски повезет, и внизу не окажется гор, каньонов, окаменевших лесов, древних высоток…
Вероника переключилась на поникшего брата.
– Можешь сказать, на что ты вообще рассчитывал? Даже будь у тебя топливо! Куда бы ты летел? Самолеты летают по координатам, а не «куда-то на восток»! Гений, блин, головой ударенный! Или планировал проситься на ночлег к соседним домам? Со сломанным передатчиком? Да они тебя собьют, прежде чем чихнуть успеешь!
– Говорит дом Толедано, – тут же затрещали динамики. – Вы проходите слишком близко от нашей границы. Немедленно идентифицируйтесь.
Все, что я мог – это выполнить легкий дружелюбный тангаж, кивнув носом в знак приветствия. Тут же запищал сигнал низкого уровня топлива. Усиленные двигатели жрали горючку куда быстрее, чем предполагалось. Я аккуратно нажал на штурвал, и самолет пошел вниз. Сейчас главное – сесть, а уж потом можно будет сколько угодно дискутировать о бездне интересных возможностей, которые дает темная заснеженная пустыня и минус пятьдесят по Цельсию.
– Пристегнись где-нибудь в салоне, – сказал я Веронике. – Сейчас будет трясти.
– О, ты вдруг стал заботливым? Ладно. Постарайтесь хотя бы сейчас ничего не запороть.
Как только она ушла, динамики вновь ожили:
– Повторяю, немедленно идентифицируйтесь, иначе мы…
Джеронимо выключил приемник.
– Спасибо, – сказал я. – Это его «иначе» меня слегка встревожило, но теперь я спокоен.
– Тебе не обязательно сажать самолет, – сказал Джеронимо.
– Правда? Слава богу. Я тогда схожу в стрип-клуб, позавтракаю.
Джеронимо расстегнул ремни, встал, держась за спинку кресла.
– Ты – Риверос, – заговорил он без намека на смех. – Риверосы издревле славятся тем, что подчиняют себе машины. Вам не нужны ни топливо, ни электричество, вы сливаетесь с машиной в одно целое и заставляете ее делать то, что нужно вам.
– Джеронимо! – раздался встревоженный голос Вероники. – Немедленно пристегнись!
– Ваш талант всегда заставлял Альтомирано скрежетать зубами. Вам не нужны реакторы, вы не покупаете нефть, вы просто кладете руку на штурвал и диктуете свою волю! Ваши пламенные сердца прогоняют по шлангам машины пылающую кровь!
– Все бы ничего, Джеронимо, – вздохнул я. – Только нет у меня этого дара.
– Есть! – вскричал он, сверкая на меня безумным взглядом. – Может, ты просто до сих пор не знал, к чему его приложить, не видел великой цели. Ну так вот она, перед тобой! Мы летим, чтобы вернуть миру солнце! Можно ли представить что-то более великое?
Самолет начало трясти, но Джеронимо стоял. Я, закусив губу, гипнотизировал акселерометр.
Звук шагов – быстрых и злых. Вероника снова оказалась рядом, на этот раз без оружия, но я все равно занервничал. Правда, на меня она даже не взглянула.
– Ну-ка сел и пристегнулся, или я пристегну тебя сама! А для начала – свяжу, чтоб не дергался.
– Николас! – Джеронимо игнорировал сестру. – Ты – Николас Риверос, и внутри тебя есть все необходимое для того чтобы лететь. Найди это!
До столкновения с землей оставалась минута, двигатели уже глохли, и я осторожно выравнивал курс, чтобы самолет более-менее мягко приземлился на брюхо.
– Пусть он спокойно посадит самолет, – говорила Вероника. – Если хочешь поиграть в «Пробуждение силы», этим можно и на земле заниматься. Пристегнись!
– Нет! – Джеронимо вскочил на кресло, выпрямился, расставив руки, словно готовый к распятию. – Смотри, Николас! Я верю в тебя. Моя жизнь на то, что ты сможешь. Просто врежь этому самолету по морде и покажи, кто тут главный! Главный ты, Николас. Не я, не Вероника – только ты!
К этому моменту все датчики орали так, что глухой младенец сообразил бы – дело дрянь. Я повернул голову и увидел их. Безумный взгляд Джеронимо, отчаянный – его сестры. Вероника обеими руками держала брата за руку. Черт ее побери, она-то почему смотрит на меня с такой надеждой? И откуда, скажите на милость, внутри меня взялась эта идиотская вера в себя? Ее там не было, когда я в последний раз заглядывал. Там был только мой эмоциональный двойник, а ему подобное не по силам.
Нет, конечно, я верил, что моих способностей хватит посадить самолет, пусть и с небольшой болтанкой. Но почему, пресвятой Иисус, почему я тяну штурвал на себя? Зачем?
Я не поверил в себя. Я поверил в веру Джеронимо, и поникший самолет гордо задрал нос посреди бескрайней ледяной тьмы.
Глава 11
– Ай, блин, больно же!
– Руки убери!
– Убери йод!
– Джеронимо! Прекрати вести себя, как ребенок!
– А что, тебе разонравилось играть в мамочку?
Звук плевка, и сразу – полный ужаса возглас Вероники:
– Это что – зуб? О, santo Jesus!
– Подумаешь, один какой-то зуб. Ай! Старая коварная карга с черным, как преисподняя, сердцем!
– Пока не смажу все ссадины, никуда не вырвешься.
Я открыл глаза и застонал. Болело все, и вывихнутое плечо частично уступило место головной боли, боли в ребрах, во всех суставах и внутренностях. С помощью боли я нашел у себя такие органы, о которых и не подозревал. Вот, например, этот. Как он называется? Боль сиренево-ледяная, злая, нудная, кошмарная. По первым буквам получается «селезенка». Хм, забавно. Тоже интересный талант, если разобраться.
Надо мной матово светится потолок. Значит, я в салоне. Лежу на полу. Тихо и спокойно, можно дышать – значит, мы все еще герметичны. Память пока не показывала всего, но кое-что прорывалось. К примеру, летящие, будто в замедленной съемке, сцепившиеся Джеронимо и Вероника. Грохот, от которого чуть не лопаются барабанные перепонки. Штурвал, оставшийся у меня в руках. Кстати, вот он. Я отбросил бесполезную загогулину.
В двух шагах с пассажирского сиденья торчат ноги Джеронимо. Над ним нависает Вероника с пузырьком йода. Такая трогательная картина. Я улыбнулся и, сам того не желая, пропел:
– «Сестра и брат, взаимной верой вы были сильными вдвойне. Вы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне»…
Мне отчего-то помстилось, будто я стою на сцене перед погруженным во тьму залом и пою в микрофон, а сзади кто-то наигрывает на рояле.
Придя в себя, я услышал свое собственное «а-а-а». Похоже, в реальной жизни песни не получилось дальше слова «сестра». Я сам себе напомнил умирающего танкиста из древнего фильма о войне.
Услышав мой писк, Вероника сунула пузырек в руки Джеронимо и в один прыжок одолела расстояние до меня. Я с любопытством посмотрел на черный солдатский ботинок, опустившийся мне на грудь. Медленно поднял взгляд выше и содрогнулся всем телом.
«Не смотри!» – крикнул я мысленно, ощущая себя теперь невероятной помесью Сэта Гекко и его знаменитого прототипа – Хомы Брута. Но не смотреть я не мог.
Вероника что-то искала в багажном отделе у меня над головой. Но, святые угодники, неужели она не понимает, до какой степени короткий у нее топ, как свободно болтается и какой открывает вид?
– Ага, вот! – торжествующе провозгласила Вероника, вытянувшись еще сильнее.
– Джеронимо, – прохрипел я. – Ты мне больше ничего не должен.
– Да, я уже понял, – послышался его спокойный голос.
Вероника достала с полки пистолет и опустилась на одно колено. Ствол уперся мне в лоб. Я перевел дыхание: наконец-то все вернулось на круги своя.
– А теперь, выродок, у тебя есть десять секунд, чтобы придумать хотя бы одну причину сохранить тебе жизнь.
– А моей безграничной к нему любви разве недостаточно? – спросил Джеронимо.
– Нет!
– Но я буду плакать!
– Джеронимо! – рявкнула Вероника и повернула голову ко мне. – Пять секунд. Поспеши.
Я облизнул пересохшие губы и подумал, что душу бы продал за глоток воды. Но у меня спрашивали не последнее желание, а… Постойте, о чем меня вообще спрашивали? Все из головы вылетело, знаю только, что времени все меньше. Что ж, хоть облегчу душу.
– В камере, – произнес я, набрав полную грудь воздуха, – когда ты вывихнула мне руку, я сказал, что у Кармен фигурка красивее. Так вот: я ошибался.
Судя по тому, как вытянулось лицо Вероники, она ожидала чего-то иного. Но чего?