Василий Кононюк – Шанс? Жизнь взаймы (страница 63)

Ко мне подсел Андрей, прервав плавный поток моих мыслей.

– Не по правде тебя атаман покарал, – угрюмо обронил он.

Близко к сердцу, видно, приняли мое наказание хлопцы, подослали заместителя со мной поговорить.

– Не бери дурниц в голову, Андрей. Бьют – значит, любят. То такая шутка была, никто меня не бил, а кто бил – так того я запомнил. За одно это я атаману благодарствую.

– Все одно не по правде это, – упрямо повторил Андрей и выжидательно уставился на меня.

Этот взгляд мне сильно не понравился. У хлопцев после такого напряжения откат, все под кайфом и без меда хмельного. В таком состоянии дурные мысли в голову так и прут. А революций нам не надо ни сейчас, ни потом.

– Не о том думаете, Андрей. Ведь за казаками правда. Самовольничал я. Останься с нами Сулим – какой бы он наказ дал?

– Сидели бы в яру до самого конца, а он бы побежал с казаками татар бить. И тебя бы взял: ты – казак. А нам бы носа не позволил из яра высунуть.

– Сам все знаешь. Правильно мне Иван Товстый сказал, что по самому краю мы прошли, Андрей. У него глаз наметанный. Меня только теперь страх взял. Пустил бы кто-то стрелу без наказа – один Господь знает, сколько бы нас там полегло… а ты говоришь, не по правде. Вы с Лавором мои главные помощники. Поговорите с хлопцами, узнайте, у кого стрела мимо прошла, поспрошайте, что он думал, когда команды дожидался, трусило его или нет, как трусило. Вспомни, на двадцати шагах у нас все в яблоко стрелой били, а тут, считай, пять промахов из двадцати. Значит, так била их Пропастница, что в руках самострела удержать не могли. Сейчас меду выпьют – у многих языки развяжутся, а вы слушайте да на ус мотайте. Завтра поговорим. А как в село приедем, сразу все в церковь, свечки поставим и помолимся, что отвели святые заступники беду от нас. Все понял?

– Понял…

– С Богом.

– А ты чего к нам не идешь?

– Приду. Мне нужно атаману слово сказать, жду, когда он один останется.

– Долго ждать будешь…

– Сколько надо.

Андрей ушел, а в моей голове вновь закрутились списки дел и поручений, которые мне нужно успеть за эти день-два, пока не выйдем мы в новый поход. Изредка поглядывал в сторону атамана, но его плотно обступило кольцо старших казаков, полностью закрыв доступ посторонним к его телу. Тем не менее он, заметив мои взгляды, неожиданно сам подошел ко мне.

– Как плечи? Болят? – послышался сзади меня хорошо знакомый голос. От неожиданности невольно вздрогнул.

– Плечи – то пустое, батьку. Злоба людская ранит сильней нагайки…

– Твоя правда… Обиды на меня не держишь?

– Какая обида… спаси Бог тебя, батьку, за науку. Вот теперь сижу и думаю, чем я Макару и Бориславу не угодил, что злобу такую на меня в сердце держат. И ничего не могу понять, батьку.

– А нечего тут понимать. Скажи мне, из-за чего первое смертоубийство на Земле случилось?

– Завидовал Каин брату своему Авелю, что больше привечает отец его и его подарки.

– Зависть – страшное чувство… все равны перед Богом, все равны перед смертью, почему в остальном не равны люди? Почему один умный, а другой дурень? Почему один бедный, а другой богатый? – Атаман выжидательно смотрел на меня, требуя ответа.

– Откуда мне то знать… у каждого своя судьба и свое испытание. Так Бог создал этот мир. Каждый хочет быть богатым и здоровым, а не бедным и больным, не зная, что в монетах нет счастья.

– Спешишь ты куда-то, Богдан… спешишь, людей не замечаешь. Может, и знаешь куда, может, и надо спешить, а другие видят лишь то, что живешь ты рядом, а мимо людей глядишь. Они на тебя добре смотрят, а ты на них нет. Не прощают такого никому, так что думай, хлопец, крепко думай. Кого сегодня заприметил – глаз с них не спускай, а поскольку не дал нам Господь глаз на затылке, спиной к ним не становись. Теперь поведай мне, что дальше будет с Тохтамышем, а то запамятовал я с нашей прошлой беседы…

Поверить в это было трудно – уж скорей он мою память решил испытать.

– Побьет скоро Кривой Тимур Тохтамыша и обратно в свою землю повернет, не будет его разбитую рать догонять и добивать. Не будет у него на то ни сил, ни времени. И ему крепко от татар достанется. Но не успокоится Великий Хан. Дальше будет войска ратить, земли, что отнял Тимур у Орды, под свою руку подводить. Три года будет он украины Тимурова ханства разорять. На четвертую весну придет Тимур с силой великой на Кавказ, все народы, верные Тохтамышу, резать будет без пощады. Войско Тохтамыша сильно побьет, догонять будет побитые рати и добивать. До берегов Днепра будут гнать его конники битых татар. Кто на нашу сторону уйти сможет, тот и выживет. Сам Тохтамыш будет у Литвы защиты просить. Опустеет степь, Дон, Кавказ. И Крым не избежит разорения. Поставит Тимур нового хана, а кто жить захочет – тот ему в верности присягнет.

– А у нас что?

– В Киевском княжестве четыре года тишь да гладь. Крымчаки если и будут появляться, то малыми силами, кусок ухватят и бежать. На севере князь литовский, Витовт, будет биться с братом своим двоюродным, королем польским Ягайлом. Через два года замирятся они – и начнет Витовт всех поместных князей под свою руку подводить. Через три года, осенью, поменяют нашего князя киевского Владимира Ольгердовича на Скиргайла. Тот на следующий год в поход на Черкассы, на казаков пойдет.

– Уверен в слове своем? Не уверен – лучше помолчи, может так статься, что головой отвечать придется и тебе и мне, если слову твоему поверю.

– Что мне открыто, то тебе открываю, слово мое твердое. Надо будет – отвечу головой.

– Добре… Теперь скажи: что с наймитами делать думаешь? Может, в Черкассы их? Там простоя не будет. За тыном переночуют, а возле стен работать будут без опаски.

Жаба, мой тотемный зверь, надавила на грудь так, что слова застряли в горле.

– У меня работа для них в лесу есть, батьку. Простаивать не будут, – выдавил из себя, с трудом шевеля сведенной от возмущения челюстью. Я, можно сказать, ночей не спал, работников разыскивая, а тут и оставшуюся половину забрать хотят. Без хитрого Атанаса тут не обошлось, зуб даю.

– Порядок знаешь? Шуметь в лесу только вечером и ночью позволено. Днем тихо должно быть.

– Все будет, как ты велишь, батьку.

– Гляди, монету тебе платить, не перехитри самого себя. Завтра с утра раненых к Мотре завезешь – с ней они и в лес поедут. Потом наймитов своих в лес спровадишь. Послезавтра после полудня – в поход. До вечера на выбранном месте должны быть. Там и станем татар дожидаться.

Следующий день прошел в страшной суете. Ох, недаром мудрый народ говорит: «Два раза переехать – все одно что раз погореть». Мать хотела и на новом месте винокурню организовывать, но я стал на дыбы. Не хватало мне, чтобы в походном лагере всей толпой дружно самогон гнали, обсуждая мои производственные секреты. Мать так просто не угомонилась бы, если бы ей батя не напомнил простые партизанские правила: костры палят либо с самого утра, до рассвета, либо после заката. Ни о каком многочасовом технологическом процессе не могло быть и речи.

Надо сказать, в последние годы татары редко заглядывали в наши края. Дело в том, что к нам не вели битые дороги. Нужно было километров пятьдесят идти степью, что существенно уменьшало скорость движения татарского отряда. С другой стороны, в наших краях к моменту появления людоловов все успевали отсеяться и налегке, с остатками припасов, спрятаться в лесах. Народ тут жил боевитый, а рыскать по непролазным лиственным лесам в поисках стрелы, вылетевшей из кустов… такие охотники жили недолго, поэтому и находилось их среди непрошеных гостей крайне мало. Так же как желающих шакалить по брошенным хатам в поисках чего-то ценного. Все татарские загоны рвались на северо-запад, в густонаселенные районы, где еще не все успевали провести весенний сев. Там была высока вероятность захватить ценную и беззащитную добычу.

Тем не менее никто в нашей деревне на авось не надеялся. Собирались быстро: бедному собраться – лишь подпоясаться. С собой забирали только то, что действительно ценно и может служить добычей грабителю. Никто не грузил столов и лавок. Большую часть глиняной посуды тоже оставляли в доме. Уже к полудню следующего дня груженные нехитрыми манатками возы, с привязанной к ним скотиной, потянулись через мост, на ту сторону реки, в леса Холодного Яра. Битая дорога обрывалась где-то посредине маршрута, дальше шли пеша, по тропинке, нагрузив себя и скотину. Чтобы все вынести, приходилось делать несколько ходок. Затем возы разбирались и складировались недалече, а колеса, как самый ценный и дорогой элемент конструкции, уносились с собой.

Своим работникам устроил временный партизанский лагерь на месте зимней вырубки – оно же было местом строительства самой верхней из запланированного каскада трех плотин высотой три с половиной-четыре метра каждая. Пока перевозили на лодке и на своем горбу инструменты, припасы и все необходимое, я объяснял бригадирам технологию строительства плотины. Поскольку мне никогда в жизни не доводилось строить плотин, пришлось творчески переработать технологию бобров и с уверенным видом внушать работникам свои идеи.

– Первым делом изготавливаете большое колотило, которым будете столбы забивать. На четыре руки. Знаете, о чем я речь веду?

– Да кто ж того не знает, Богдан. Кусок бревна по колено высотой, а к нему по бокам четыре палки крепим. Один хлопец столб держит, а двое берутся за палки и колотилом тот столб сверху забивают.