Василий Кононюк – Шанс? Параллельный переход (страница 33)

Пункт второй. Где моя земля, не знаю. За реками, за морями, как найти ее, еще не разобрался.

Пункт третий. Если о том, что я рассказал, кто-то прознает, то нам, а Богдану особенно, будет очень худо. Поэтому все должны молчать, как рыбы на берегу. В воде рыбы, оказывается, непозволительно много болтают. И всем нужно говорить, какой наш Богдан умница и герой, причем всегда таким был, просто некоторые глупые личности этого раньше не замечали.

Не успел перевести дух после напряженной мыслительной деятельности, как Богдан начал выталкивать меня наружу, посылая смысловые импульсы, которые можно было понять так: «Я все уладил, я молодец. Иди поговори с мамой, она хорошая».

Мать сидела рядом на лавке, обняв Богдана за плечи, по ее щекам катились слезы. Мне не хотелось затягивать этот разговор, поэтому, отодвинувшись от нее, посмотрел ей в глаза, пытаясь вложить в этот взгляд немного теплоты. Надеюсь, что мне это удалось. Мать отодвинулась и взглянула мне в глаза. Странно, но в ней не было страха, холодно и внимательно она смотрела в глаза, пытаясь увидеть что-то важное.

— Кто ты?

— Разве Богдан не рассказал тебе, кто я?

— Я хочу услышать от тебя.

— Ты хочешь? А почему ты не спросила, кто я, девять дней назад, перед тем как затягивать мою душу в это тело? Ты меня спросила, хочу ли я этого? Ты знаешь лишь то, чего ты хочешь, а почему ты не спросишь меня, чего я хочу?

— Я не знала, что так получится…

— Не ври, разве колдунья не предупреждала тебя?

— Она не колдунья, она знахарка.

— А какая разница? Если ты камень назовешь хлебом, он мягче не станет. Я не хочу с тобой вражды, женщина. Ты одна теперь знаешь обо мне. Но я тебе ничего не должен. Должна ли ты мне что-то, решай сама, я тебе все долги прощаю. Ты мать, ты спасала своего сына. Требовать от тебя, чтобы ты думала о ком-то еще, глупо. А теперь скажи мне, чего ты хочешь. Не надо ходить вокруг да около.

— Я ничего не хочу от тебя. Я просто хотела расспросить тебя, кто ты, чья душа живет вместе с моим сыном. Разве я многого прошу?

— Если бы ты просила, я бы тебе уже ответил.

— Прошу тебя Христом Богом, расскажи мне — кто ты и что у тебя на уме?

— Меня убили девять дней назад, женщина. Не без вашей помощи я очнулся в теле Богдана, а моя душа — в рабстве у него. Ты не можешь себе представить, что это значит. Он может меня, как куклу, вытащить и посадить разговаривать с тобой, а захочет — засунет обратно в сундук, закроет и забудет до скончания жизни.

— Нет! Богдан не такой, он добрый хлопец!

— Если ты хочешь разговаривать со мной, то научись для начала слушать, не перебивая. А не умеешь — разговаривай с Богданом, я тебя на разговор не вызывал, мне с тобой говорить не о чем. — Это была неправда. Иметь в жизни хоть одного человека, с которым ты не должен кривить душой, — это такое богатство, которого нельзя бросить просто так. Человека, с которым можно скинуть все маски и броню, надетые на душу и на сознание каждый день, каждый миг. Не контролировать каждое сказанное слово, каждую черту лица. Такими подарками судьбы никто не разбрасывается. Судьба — она нас быстро приучает к тому, что она скупая хозяйка.

— Прости меня, я не сдержалась, прошу, говори дальше.

— Да, он не такой. И это твое счастье и его. Не стану скрывать, сперва хотелось мне убить тебя и ведьму твою, а потом броситься в омут головой, взять на душу смертный грех, но вырваться с этой темницы. Но Господь наш, Иисус Христос, учил нас смирению. Принял я кару, постигшую меня, унял бушующий гнев и понял, что и сам виноват в том, что случилось. Слишком жарко я любил, слишком жарко ненавидел. Не захотел Господь принимать мою душу, а чертям в ад меня утащить, видно, грехов моих не хватило. Остыл я — понял, что нет на вас большой вины: ты дитя свое спасала, колдунья делала лишь то, о чем ее просили. Как узнал я сына твоего Богдана, понял, что послал мне Господь испытание — защищать эту душу чистую. Напомнил он мне моего внука, такое же доброе, невинное дитя… Мне был пятьдесят один год, когда меня замордовали. Последние двадцать лет привык я наказы отдавать и привык, чтобы их исполняли. Где земля моя, та, где жизнь моя прежняя прошла, того не ведаю, но где-то далеко отсюда — видать, за морями дальними. Как путь туда найти, не знаю, да и делать мне там нечего. Не дело мертвому назад возвращаться, добром это не кончится. Здесь теперь новая жизнь моя. Что еще знать хочешь?

— Скажи: что на уме у тебя?

— Я — воин, женщина. Другой судьбы у меня нет. Я спрашивал сына твоего. Он хочет эту судьбу со мной разделить. Теперь это наша одна судьба на двоих. Ты можешь гордиться им. У твоего сына сердце воина. Ни разу в тех боях, что нам принять пришлось, даже тень страха не родилась в его сердце. А дальше Господь укажет нам путь. Я многое умею, если будет на то Божья воля, может, и в новой жизни пригодятся мои умения.

— Как мне называть тебя?

— Богданом и называй, теперь это и мое имя.

— Поклянись мне, что не причинишь вреда моему сыну!

— Выпей вина, мать, и не говори глупостей. Вот рана на руке от Ахметовой сабли. Причинил я вред твоему сыну или дочь твою от рабства спас? А если завтра встретим смерть на поле брани, причиню я вред твоему сыну или славой имя его покрою? Ты сама не знаешь, о чем ты просишь.

— А ты знаешь, каково это — родить его, растить, ночей не спать, а потом ждать, что его ногами вперед из дома вынесут, чтобы с ним проститься в последний раз?

— Дурной у нас разговор пошел. Держи его возле своей юбки, пока ему аркан на шею не наденут, а тебя разложат перед ним и станут насиловать всем скопом. Может, так его от гибели убережешь. Он просто сгниет в рабстве вместе с тобой. Только спроси у него сначала, хочет ли он такой доли. Все это уже давно переговорено, незачем воду в ступе толочь. Нет третьего пути. Свой путь твой сын уже выбрал… Теперь твой черед рассказывать. Расскажи, как вы сюда попали и почему твой муж на Богдана волком смотрит?

Переведя дух после непростого разговора, наблюдал за сменой чувств, которые отображались на ее лице. Легкая растерянность в начале разговора в конце концов сменилась досадой, что разговор принял не то направление, которого ей хотелось. Надо отдать должное, мать не стала, как поступило бы на ее месте большинство женщин, ломать разговор и возвращаться к изначальной теме, повышая градус, плавно переводя его в крик с трудно прогнозируемыми последствиями. Достаточно спокойно перенеся тактическую неудачу, она готовилась начинать свой рассказ. Это говорило только об одном: в будущем разговоры с этой женщиной так просто складываться не будут. А то, что они будут, сомнения не вызывает. Допустить, что она передоверит судьбу сына непонятному чуду-юду, подселившемуся в его тело, было бы верхом наивности. Женщины, как правило, весьма неохотно доверяют судьбы своих сынов даже их законным женам. Успокаивало одно: все ее поведение и реакции говорили о силе характера, а также свидетельствовали о том, что со мной портить отношений пока никто не намерен.

— Родом мы с Волыни, с Холмского удела, жили на землях боярина Белостоцкого, пусть земля ему будет пухом. Село наше совсем рядом с усадьбой стояло — пеший туда да обратно за полдня справлялся. Родители рано выдали меня замуж, мне едва шестнадцать минуло. Иван ко мне клинья уже два года подбивал. Родители его женить хотели, а он уперся — сказал, только на мне женится или бобылем останется, хоть из дому гоните. Он упертый: как упрется, только я его сдвинуть могу. Мать его покойная голосила, говорила, что я его заколдовала: где же это видано, чтобы такой видный парубок такую страшилу языкатую замуж звал. Я худенькая тогда была, кожа да кости, а языкатая и драчливая такая, что меня все хлопцы боялись. Мать плакала, что никто меня замуж не возьмет, — кому, говорит, такая жена нужна. Говорила, я на деда покойного похожа — такой же забияка был, все село его боялось. Потом к боярину в гайдуки пошел, долго с ним в походы на ляхов ходил, пока не сгинул.

Как родила я уже Тараса и Оксану, вот после нее округлилась, на бабу похожа стала, начали наши мужики языком цокать — как, мол, Иван разглядел, что с того страшила такая баба ладная выйдет.

Положил на меня глаз тогда боярин наш Юрий Михайлович, пусть земля ему будет пухом, редко он дома бывал, все лето и всю зиму со своими гайдуками в походах проводил. В то время с ляхами постоянно вражда была — то они на нас, то наши бояре на них поход собирали. А если между собой не дерутся, то вместе соберутся на немцев-тевтонов войной или в степь на татар в поход идут. Только весной и осенью дома сидел, когда распутица дороги размоет. Красивый был боярин наш, глаз не отвести. Высокий, ладный, чернобровый, глаза синие, как небо, в глаза взглянет — в голове кружится. Все его любили — боярыня, гайдуки его за ним в огонь и в воду были готовы идти, бабы — что девки, что молодухи, — как он в село въезжал, все на дорогу высыпают: кто с кружкой кваса, кто с ковшиком молока в руках, так и ждут, чтобы боярин на них глаз положил. А если боярин квасу у какой выпьет да в уста при всех поцелует, та девка ходит потом месяц по селу, как гусыня, — всем рассказывает, как ее боярин обнимал да целовал.