Василий Кленин – Пресвитерианцы. Четвертый берег (страница 8)
«Дай бог каждому встретить свою смерть так» — подумал он.
Она не просто не боялась. Она вставала, чтобы вступить со смертью в бой. Бессмысленный, обреченный — но Жанна и не думала из-за этого отступать. Бригадир О поймал ее взгляд — и в тот же миг осознал слова сиятельного «она вела к победе только словом и сердцем». Раньше для Гванука это были лишь громкие слова, но теперь…
В это время генерал рассказал деве, что они пришли ее спасти — и та вдруг обессиленно поползла вниз по стене. Жанна была готова к последнему бою, но не к спасению. Гванук, не раздумывая кинулся к ней. Эта женщина не должна быть слабой! Он хотел поддержать ее, дать ей своей силы — только бы божественная дева стала прежней.
…Гванук, находясь под впечатлением от свежих воспоминаний, жадно глотнул из кубка. Резко вспомнил, какой гадостью его здесь поят — выплюнул, не сдержавшись… И ненароком попал в местного священника в рясе.
— Черт… Извини, парень… А я ж тебя знаю!
Щуплый молоденький жрец с выбритой макушкой, окруженной пушком на диво светлых волос — это был тот самый Пьер Кошон. Не злыдня епископ, судивший Жанну, а его полный тезка (бывают же совпадения), служивший писарем. Этот Пьер был одним из немногих, кто пал на колени, когда во двор замка вывели обессиленную деву Жанну. Генерал Ли приказал освободить этих людей и принять на службу Орлеанской Деве. Сразу еще десятка три бухнулись на колени… но их всё равно отвели в темницу.
— Что вы, Ваша Светлость! — испуганно улыбнулся Пьер. — Какие могут быть извинения…
— Светлость? — усмехнулся Гванук. — Посмотри на нас. Это ты — светлость.
Понимали они друг друга с трудом. Удивительное дело: тайный язык Армии оказался тем самым языком, на котором говорят французы — лангедойлем. Только каждое слово они говорят немного неправильно. Но Гванук точно расслышал что-то про «светлое». Сравнил свои волосы и кожу с пьеровыми — будто, выстиранными сто лишних раз. И пошутил. А тот перепугался!
— О нет! — замахал руками жречёнок. — Я простой слуга Господа. А вы — по меньшей мере, герцог. Я видел — вы ближайший соратник Генерала Луи.
Про герцогов и прочие местные чины Гванук знал. Сиятельный в дороге подробно объяснял. Бригадир О улыбнулся себе — маленькому мальчишке в обносках, нанятому палубным служкой.
— Я родился слугой, Пьер Кошон. Нищим слугой. Сыном слуг, внуком слуг.
И юноша пристально присмотрелся к французику. Он помнил, как менялось выражение лиц цейлонских раджей. Помнил, как трудно было перенести это разочарование и брезгливость в их глазах. Но тощенький жрец его удивил. Его физиономия совершенно искренне выдала зависть и восхищение. Жреца не сильно волновало прошлое бригадира О. Он оценил, чего смог добиться вчерашний слуга.
«Что ж, эта Европа не совсем ужасна».
— Ваша Светлость! — Пьер всё равно решил считать Гванука герцогом. — Не могли бы вы рассказать мне о стране Пресвитерианцев? Насколько она близка к Царству Иоанна?
— Страна? — «герцог» зашелся в смехе. В Армии Старого Владыки были представители десятков народов. Чосонцы, ниппонцы и жители империи Мин; пуюма, пайвань, сирайя и другие племена Тайваня; акинавцы, лусонцы (но этих совсем мало); оранг лауты, мелайю и разнообразные оранг асли — с сингапурских времен; тамилы Цейлона, марена Мадагаскара. Даже из недавнего набега на Мали к Армии прибились две сотни черных, как просмоленное днище корабля, жителей Нигера. Последние еще совсем дикие, тайный язык толком не выучили, дисциплиной прониклись еле-еле.
Зато остальные… Это единая машина из тысяч идеально обработанных деталей, которые собирались более десяти лет, ради…
«Ради того, чтобы спасти деву Жанну» — Гванук изумленно вскинул брови, подивившись итогу собственных мыслей. Неужели всё!.. Вся его настоящая жизнь (и тысячи других!) — для этого?
— Лучше расскажи мне, Пьер, про Орлеанскую Деву.
— Она, — священник вскинулся живо, но осекся, задумавшись. И прошептал, по привычке оглядываясь. — Она — святая. Чудом было ее явление. Всё погрузилось в хаос. Англичане были непобедимы. Как не служить таким? Да нас и не спрашивали. А потом вдруг пошли слухи, истории. Англичан бьют! Снова, снова! Потом дофина короновали. И всё она. До нее — глухая ночь, а с ней — рассвет…
— Недолгий вышел рассвет, — перебил Кошона Гванук.
— Да, — голосок писаря потух. — Вы можете не поверить мне, Ваша Светлость, но мне так жалко было Жанну д’Арк! Уж столько она натерпелась! Пытать ее не пытали, но… Я, знаете ли, вожу дружбу с братом Гильомом Маншоном, а тот протоколы заседаний вел. Так он право слезы лил, мне всё пересказывая. Как мучили ее, морили голодом и жаждой. Как унижали, обманывали, как хотели подлостью подвести ее под обвинение. Она одна против всех… Да не против всех! Многие, даже среди заседателей, ей сопереживали. Я пару раз там был: слепому видно, как чиста эта дева, как благодатны ее слова и мысли. Но епископ Кошон с Эстиве уж больно хотели ее казнить. Эстиве ее прямо на заседании шлюхой обзывал! Даже граф Уорик не вынес такого и выговорил прокурору. Маншон мне говорил, что еще чуть-чуть — и врезал бы тому…. Господи прости! А рука у графа…
— Не надо про графа.
— Да, конечно. Мучали Жанну, изводили несколько месяцев. А она… Она, словно Божьей любовью питается… Никогда не сдавалась. На любые выпады отвечала. До последнего. Прямо им сказала, что плена терпеть не станет и имеет право добиваться свободы любым путем. Не поверите, Ваша Светлость — выпрыгнула из башни Боревуар, где ее держали. Упала во двор, только Господним проведением не разбилась. Эстиве-подлец кричал, что от страха, что это грех самоубийства. А я уверен, что это была ее битва. Жанна д’Арк просто не могла не сражаться. И терпеть узилища не могла.
Пьера Кошона уже слегка лихорадило от собственного рассказа. Глаза горят, уже давно забыл, что лучше о таком говорить тихо…
— Любишь ее? — резко спросил Гванук священника.
Тот сбился на полуслове, глаза опустил — сразу понял, о какой любви его «герцог» спрашивает. Смотрит в сторону, а щеки горят.
— Что вы, Ваша Светлость!.. Какая любовь…
И быстро-быстро засуетился — мол, дела у него — засыпал бригадира извинениями и исчез. Гванук долго задумчиво глядел в камин на яростно переплетающиеся языки пламени. Машинально глотнул вина, снова скривился от омерзения — и в ярости швырнул кубок в камин.
Глава 3
Площадь Старого Рынка бурлила и кипела от собравшегося народа. В западной части ее стоял помост, еще попахивающий смолой, вокруг — несколько рядов разнаряженной роты личной стражи, а дальше — тысячеголовое море руанцев и окрестных жителей, сбежавшихся на лицезрение чуда. Наполеон в рыцарских латах (их он подобрал себе еще под Арфлёром, чтобы выглядеть для французов не столь… чужим) взял под руку Жанну д’Арк и под ликующие вопли вывел ее на «авансцену».
— Пресвитер Иоанн волею Господа прознал о бедах, свалившихся на Францию. Он обратился к почитающим его восточным народам и призвал нас выручить деву Жанну, которая должна спасти Францию от англичан! Мы прибыли. И вот смотрите, жители Руана — ваша Жанна д’Арк, ваша Орлеанская Дева свободна!
Ор поднялся страшный! Люди вскидывали вверх свои шапки, махали руками, плакали. Наполеон старался не думать о том, что примерно эта же толпа, может быть, с чуть меньшей, но тоже радостью смотрела бы, как Жанну сжигают за ересь.
Толпа. Слава богу, сегодня она ликует по светлому поводу.
И тут Жанна заговорила. Генерал уже начал привыкать к ее речи, но всё равно от легкого волнения у него запершило в горле. Дева всегда говорила на удивление спокойно. Она не проявляла настойчивость в убеждении, не терялась в неуверенности — просто излагала свои мысли. Которые шли из самой глубины ровным уверенным потоком. Слова ложились на положенные им места строго в положенные моменты. Как кладка крепостной стены. И от этой ровной гладкой незыблемости и сама мысль казалась такой же неоспоримой и неразрушаемой твердыней.
— Добрые люди, — не форсируя голос, сказала Дева. Словно, мягкий, но сильный порыв ветра, задувающий трепетный свечи, ее первые же слова загасили гомон народа.
— Добрые люди! — уже громче воззвала Жанна д’Арк. — Милостью Господа нашего обрела я путь. Снизошел он ко мне, сделав гласом своим и послав к королю нашему Карлу, ради спасения и освобождения нашей страны. И за то не уставала я благодарить Бога! Денно и нощно! Даже сидя в узилище, даже унижаемая неправедными судьями — я молилась и благодарила Бога! За что? За то, позволил мне жить и умереть ради Франции.
Толпа ахнула. Наполеон поежился. Непонятно, куда ведет эта женщина. Как-то повлиять на ее слова (даже узнать, о чем она собирается говорить) у него не было никакой возможности. Орлеанская Дева не терпела даже малейшее давление на себя. Генерал захотел было вклиниться в затянувшуюся паузу. Сказать что-то вроде «но теперь-то Жанне не надо умирать, теперь мы вместе…» — и спазм сжал его горло. Он моментально почувствовал, как наигранно, фальшиво будут выглядеть его слова на фоне речи Девы.
«Только испорчу всё» — одернул он сам себя. По счастью, Жанна д’Арк продолжила.
— Я не просила. Я даже помыслить не могла, что Господь проявит ко мне, непутевой, столько милости. Спасет меня от костра. Пришлет в помощь сильнейшее войско Пресвитерианцев.