Василий Кленин – Перегрины. Правда за горизонтом (страница 45)

И кто может грести так? Либо криворукие люди, никогда в каноэ не сидевшие, либо моряки, уже долгое время убегающие от чего-то. От шторма или… От чего убегали эти портойи, если на небе не было ни облачка, а воздух еле шевелился от слабого ветерка?

Гуапидон так взволновался, что ничего не сказал детям. Молча сошел с тропы и по скалам устремился вниз к гавани. Путь его был значительно короче, но каноэ ткнулось в берег Папаникея немного раньше. В гавани всегда хватает людей, «Дети» и ара уже столпились возле гостей, и начали гудеть растревоженным ульем. Забыв про вежливость, Гуапидон растолкал местных, пробираясь в эпицентр волнения. Его взору предстали пятеро. Космы, бороды и косы сразу выдали макатийцев в четверых из них. Все они были изранены, один даже не держался на ногах. А вот пятым был портой, и священник его узнал.

– Мелид! – крикнул он, привлекая внимание. – Эй, Протит! Что случилось?

– Благостный! – торговец Протит, конечно, сразу узнал единственного портойя, живущего не Папаникее. – Беда случилась! Я был в Макати, когда на них напали «железные». Их было много – не одна сотня! Похоже, это нашествие. Они окружили Макати и не оставили нам шанса… Мой брат – он там остался.

– Убили? – ахнул Гуапидон.

– Не знаю, – опустил голову Мелид. – Не видел. Надеюсь, он смог выжить…

Гуапидон, утешая, приобнял торговца. Но взгляд его искал летапикца постарше статусом. Наконец выбрал парня с растатуированным лицом и крашеными волосами.

– Эй, друг! Мой земляк принес очень важные и тревожные сведения! Срочно пошли кого-нибудь к вождям! На нас могут напасть ваши главные враги!

– Мой брат уже бежит к дому вождей, жрец, – кивнул расписной летапикец. – Скажи нам, портой, далеко ли враги?

Мелид отстранился от благостного и мотнул головой.

– Не знаю, – выдохнул он. – Они не гнались за нами по пятам. Их каноэ были далеко от того места, где мы вышли на воду. Да и нельзя им спешить. Раненых и погибших у них было немало. Уж макайтицы постарались, – Малид задумался. – Вряд ли они успеют приплыть сюда сегодня. Хорошо, если завтра.

– Что ж, у нас есть время, – кивнул «расписной».

==ТОМ II== Пролог. Песня коки

Палящий огонь начал затухать. В далеком далеке стало темнеть, и с низинок потянуло сыростью. Маленький коки осторожно выглянул из-под скрученного бурелого листа, где царил манящий запах плесени. Коки был буроватого оттенка с полоской от носа до попки. И, если бы лягушонок мог различать цвета, он обязательно отметил удивительное сходство с приютившим его мертвым листом.

Но коки был лишен такой возможности, лишен самой матушкой природой. А потому ценил свое убежище только лишь за ощущение безопасности и неувядающую сырость, которая не позволяла подсохнуть его нежному брюшку, равно как и остальным частям тела.

Становилось всё прохладнее, и та же матушка-природа нещадно гнала коки из безопасного убежища. Лягушонок был совсем юн. Если бы знал он, что такое человеческие пальцы, то четко осознавал бы, что он меньше самого короткого из них. Но и эти сведения были недоступны крохотной бусинке мозга, скрытой в голове. Здесь гораздо больше места было отдано выпученным глазам. Ими-то лягушонок сейчас вовсю и работал.

Юный-то юный, но он отлично знал, как много опасностей таит безграничный мир за пределами бурого листа. Да что уж там – и сам лист не гарантирует покоя.

Но сегодня коки не думает о безопасности. Кровь кипит в трехкамерном сердечке миниатюрного земноводного. Незримый огонь твердит, что надо пренебречь страхами. Забраться на место повыше и запеть. Выплеснуть все свои чувства, всю безграничную страсть маленького лягушонка. Чтобы даже небеса услышали!

Коки в последний раз огляделся. Мир был практически неподвижен, лишь листва слегка покачивалась под ленивым усилием ветра. Но ни листья, ни вечерний ветерок никогда не угрожали жизни коки. И он уверенно пополз наверх по прелым останкам давно умершей, но еще не разложившейся древесины. Далеко в темноте то тут, то там уже разрезали тишину звуковые сполохи мощного курлыканья. Это подстегнуло лягушонка! Страх опоздать заставил его двигаться не только ползком, но и прыжочками. На гребне кучи земли, трухи и листвы он замер. Здесь его будет слышно далеко.

И лес наполнила Песнь.

Да, на самом деле, это была лишь одна из многих песней. Хор рос и крепчал, урожая заполонить собой весь лес. Кто бы, не зная правды, подумал, что его издают крошечные существа – одни из самых маленьких в этом лесу?

Но для юного коки это была только его личная Песнь. Он вымучил и выстрадал ее, он не слышал уже никого вокруг. В своей Песни он звал и страдал от одиночества. В ней сосредоточилось вся его страсть, всё желание жить и продлить эфемерное бессмертие, хотя бы в своем потомстве.

Пузырь на горле раздувался вновь и вновь, Песнь уносилась к небу. И маленький лягушонок даже не подозревал, что где-то невероятно далеко – в двух человечьих шагах – замер слушатель. Из таких, у которых самый малый палец длиннее, чем весь крохотный коки: от пасти до попки.

Человек уже разглядел в сумерках маленького лягушонка, что заполонил красивым пением всю местную округу. Сначала он замер, но слушать сумеречные концерты ему было некогда. Стараясь не шуметь и не делать резких движений, человек начал плавно приближаться к кочке, на которую влез коки. Правая рука поднималась к плечу, словно в приветствии: я безоружен, незнакомец. Но это было не так – сама ладонь превратилась в оружие, когда стремительно вылетела вперед и накрыла лягушонка плотным куполом.

Крохотное тельце с фатальным запозданием тыкалось в непробиваемые стены купола из ладони и пальцев, каждый из которых был длиннее коки. Ладонь от прикосновений чувствовала холодок. Было щекотно. Но человек не улыбался.

Невысокий чумазый человек с космами бы предельно серьезен. Рука его удерживала лягушонка, а губы почти бесшумно шевелились. В молитве? А кто его знает. Человек был носителем языка, в котором хорошо, если тысячу слов можно было насобирать. На фоне коки – это бесконечный уровень мудрости, равно как и размеры чумазого человечка, на фоне животного в палец длиной были бесконечными. Но с иной точки зрения, над кочкой завис весьма невысокий щуплый и рахитичный дикарь.

Уже почти час ползал ханабей по сырой расщелине между скал. Наступала пора песен коки, и за вечер, ориентируясь на звук, можно насобирать лягушек на хороший ужин. И, может быть, не на один.

Горы немного радостей дарили дикарям. Вкусного зверя тут было трудно отыскать и добыть непросто: шустрые птицы летали быстрее острой палки, ловкие обезьяны уворачивались от тяжелых камней. Приходилось пользоваться плодами деревьев да ковыряться в земле. А там – личинки, муравьи, улитки, змеи или вот – коки.

Конечно, там – в низких землях – было море. Полное сочной рыбы. Море было так богато, что истории об охоте на рыб не вымирали среди ханабеев до сих пор. В море водились звери, которых не осилить за один раз всей общиной, хоть целый день работай челюстями. Только вот от сытного берега горцев давно прогнали бритые. Бритые были сильнее, их было много. Они заселили берег и забрали себе всю рыбу и всех морских зверей. А ханабеев даже близко не подпускали. Хотя моря – бескрайнего соленого моря – хватает на всех. Конечно, при желании можно было выйти к берегу и даже какое-то время побыть на берегу. Но рано или поздно бритые обязательно найдут ханабеев-рыбаков. Найдут и уничтожат. Просто так, не ради дара. Убьют и бросят гнить. Поэтому ради Жизни ханабеи не ходили к морю, а ютились в непроходимых, но бедных едой горах.

Голод. Голод вечно хозяйничал в шалашиках горцев. Вот и сейчас раздувшееся пузико охотника на коки предательски урчало. Но губы его шептали совсем не о голоде. Они шептали о самом важном, что только мог озвучить язык из тысячи слов.

– Хаагу благодарит коки за дар, – прикрыв глаза, бормотал ханабей. – Коки уходит в Смерть. Коки щедрый. Коки не уходит без дара. Коки не сгниет в лесу. Коки подарил Жизнь Хаагу! – тут он негромко стукнул себя кулаком в грудь. – Коки подарил Жизнь другим!

Закончив шептать, человек плавно сжал пальцы в кулак. Неплотно – чтобы не раздавить добычу. Потом отошел назад и нащупал кожаный мешочек, где томились уже пойманные лягушки. Аккуратно развязав ремешок, ханабей сунул туда нового коки и быстро замотал горловину. Взвесил его на руке – и вес его удовлетворил. Подняв лежавшую неподалеку острую палку, горец пополз прочь.

Он перебирался через валуны и привычно думал о том, что в мире есть только две вещи: Жизнь и Смерть. Жизнь, в какую бы форму она ни облачилась, вырывается из плена Смерти. Как солнце, она вздымается над темнотой тверди и раскрашивает небо своим светом. И появляются птицы, рыбы, обезьяны, коки или даже люди. Жизнь проходит свой путь – у всех существ он различный. Но конец одинаков – их всегда настигает Смерть. Это был неизбежный итог. Никто из людей не ведал способа обмануть Смерть. Возможно, только для того, чтобы там, во тьме, перемоловшись и перемешавшись, в новой форме, Жизнь снова могла найти лазейку и сбежать из Тьмы.

Этого тоже никто не знал, и старики об этом помалкивали. Но с самых юных лет все люди знали точно две вещи: Жизнь – это хорошо, а Смерть – плохо. Смерть обязательно придет, и это надо принять сразу. Любое живое существо должно быть готовым к Смерти, потому что такова его судьба.