Василий Кленин – Амурский Путь (страница 18)

— А я вот тоже, дружочек мой, — Черниговский виновато обвел руками пьяный разгром в светёлке. — Тоже закручинился. Оносьица, жонка моя пред Богом, да все сынки мои — оне ж в тюрьмах сидят. Как порешили мы паскуду-Обухова, как в бега вдарились, так ихв чепи и заковаша. Не приняла краля моя, Оносьюшка, душегубства моёва, не простила — и за мной не пошла. От того и претерпевають они ноне… А я тут…

Снова опухшее лицо есаула заблестело от слез.

— Многа крови на руцах моих, — он посмотрел на свои грубые ладони. — Ой, многа! Но токма о крови Лаврушки Обухова я ни в жисть не пожалею. И в грехе том пред Господом каяться не учну. Получил свое паскуда!.. Он ведь доченьку мою, Пелагейку… кровиночку! Снасильничал, ирод! Бабу мужнюю.

Глава 20

Эту историю Дурной помнил, да и в Темноводном ее рассказывали шепотком, но со смаком. Илимский воевода Лаврентий Обухов был гнидой даже по местным воеводским меркам. Грабил и творил насилие направо и налево, всячески озлобив против себя людей. Изнасиловал жену попа Фомы Кириллова. Может, и тут бы утерлись местные, да баба изнасилованная — Пелагея — оказалась дочерью Никифора Черниговского. Ссыльный литвин, который на Лене смог подняться до приказчика и пятидесятника, терпеть такое не стал: собрал сыновей и еще пару десятков отчаянных мужиков, имевших зуб на воеводу — подкараулил и порешил Обухова. Вроде бы, в планах изначально убийства не было, по ситуации так вышло. Но пришлось Черниговскому бежать в нейтральные земли — на Амурский фронтир.

— Оносьица моя не прияла, — продолжал меж тем тихо реветь белугой старик. — А як мог я за родную дочь не отмстити? Как мог за честь ея поруганную не воздать?

Дурной смущенно кивал. Нет, конечно, он только за то, чтобы всех насильников ждала такая кара. Он бы вообще популяцию воевод на Руси проредил изрядно…

— Сколь годов уже не виделись, — не переставал причитать Никифор. — Разлучила нас судьба-злодейка, Сашко. А как хочется! Хочется в глазоньки ея ясные поглядеться. Сложить главу свою пепельну на колени ея — чтоб погладила… Как встарь.

Он тяжко вздохнул.

— Токма не бывать тому.

— Ну, почему же? — не очень искренне попытался утешить старика Дурной.

— Да недолгонько мне осталося, — вздохнул Черниговский. — Не поспеем мы свидеться. А я тово больше всего хочу…

Никифор не увидел семью даже в реальной истории. За заслуги во возвращению амурских земель его в Москве простили. Но пока весть о прощении дошла до Черной Реки старый литвин помер. Не известно, успел он, хотя бы, узнать об этом.

— А ты-то чего ж? — вывел беглеца из раздумий неожиданно строгий вопрос старого есаула.

— Чего чего ж? — не понял Дурной.

— Ты чего тута рассиживаешь? Со мной, стариком — когда лЮбая твоя далече? Инда нечего тебе ей сказать? Инда не жаждешь в очи ея посмотреть?

Сказать? Дурной не знал, что мог бы сказать своей ненаглядной Челганке. Но посмотреть на нее… Просто полюбоваться…

Под ребрами у Дурнова заныло — мягко и тягуче. Он непокорно тряхнул головой.

— Не хочу я ей боль причинять, Никифор Романович. Уж похоронила она меня, зачем её своим рылом стыдить?..

— Ой, молодоой! — протянул Черниговский. — Ой, дурноой! Те мнится, что будет вечно? Вечно так, как ноне? Нет, Сашко. Жисть бренна. Не содеял сегодня главнова — завтрева может уже не выйти. Не полюбовался ликом своей ненаглядной, не сказал того, что на сердце лежит, не положил главу на колени ея — а вдруг опосля уж не выйдет? Никогда! — старик подался вперед, сверкая глазищами. — Токма вслушайся: никогда боле. Иль не страшно тобе?

И Дурнову вдруг действительно стало страшно. Его ужас обуял!

«Ведь в любой миг… — неслись его мысли взбесившимися лошадьми. — Что угодно может случиться! Со мной… или даже с ней! Господи! С ней что-нибудь может случиться, а я тут! Я так далеко — ни помочь, ни защитить ее не смогу!».

Беглец из будущего вскочил и заметался по горнице, не зная, что делать.

— Ты прости, Никифор Романович, я пойду. Ты… — он не знал, сказать на прощание. — Ты не болей, пожалуйста!

И вылетел пулей в густеющие сумерки.

«Что делать? — стучал вопрос в висках, лишая покоя. — Что мне делать? Вот уж воистину, прав чертов даос: Дао плевать на твои планы! Шел за одним, а получил совсем другое. Вот он мой путь! Вот он! А не это всё…».

Дома Дурной по-прежнему не мог найти себе места. Уж ночь пришла, а сон не шел к нему совершенно. Не знал он, как обойти Ивашку, его маниакальное желание заполучить себе бывшего атамана в качествен ручной Золотой рыбки. Бяо косил-косил на него своими азиатскими глазами, но объяснений так и не дождался; пожал плечами и лег спать.

Лето уже начинало набирать обороты, так что низенькое оконце в два венца на ночь уже не затыкали. В него-то далеко за полночь тихонько поскреблись. Дурной, который даже не разулся, махом рванул к двери и выглянул в темень. Лунного света едва хватило, чтобы различить фигуру старого есаула Никифора Черниговского. Тот был по-прежнему всклокоченый, согбенный… но зато уже практически трезвый.

— Сашко, — сипло, с ноткой вины в голосе, начал старик. — Ты ить вечор заходил до меня?

— Верно, Никифор, — кивнул бывший атаман.

— Уф! — с облегчением выдохнул Черниговский. — Не пригрезилось, значит. Ты, Сашко, тово…

«Извиняться, что ли будет» — загодя начал смущаться беглец из будущего.

— Ты, тово… — продолжал есаул, теребя в руках колпак. — Ежели надумаешь бежать к своей Челганке, то я тебе помогу.

У Дурнова от неожиданности руки обвисли.

— Уходить будем, Ялишанда? — раздался за спиной сочный глубокий голос даоса. — Это хорошо. В лесах уже трава поднимается — много хороших лекарств соберем по дороге.

…Бежать решили на третий день. Никифор спросил, есть ли у Дурнова здесь надежный человек, и тот сразу назвал Мотуса. По крайней мере, Васька упорно звал его атаманом. И даже не бывшим. Завскладом оружейной избы согласился поучаствовать в побеге с радостью. С утра сказался больным, а после, в темноте прокрался в дом Черниговского. Старый есаул, весь остаток дня провел в сборе нужных для побега вещей. А еще приготовил подводу для отправки глиняной посуды в призейские деревеньки. В нее загодя навалили гору сена, чтобы горшки не побились.

Рано утром третьего дня Никифор пришел к Дурнову и забрал его с собой; шумно, громогласно; в голос заявляя, что тот «нужон ему на весь день». Беглец (уже почти профессиональный) напялил на себя самую длиннополую одежду из того, чем одарил его Ивашка, нахлобучил колпак по самые уши — и так пошел до Никифоровой избы. Там уже Мотус во всё это переоделся и собрался идти с Никифором, изображая бывшего атамана. Был он повыше Дурнова и посуше, но сойдет, если издаля. Даже бороду свою он старательно раздвоил, смазав салом.

— Сашко, как мы уйдем, — принялся наставлять Никифор подельника. — Выбери миг потише — и сигай из двери. Телега за углом стоит. Лошадь мужики еще не впрягли. Я тамо норку в сене прокопал чутка — от туда и заныркивай. Под сеном я сложил котомку с припасами, пару ножей, топор да сабельку. Сиди тихо-тихо! Ну, а за острог выберешься — уходи.

Хун Бяо тоже участвовал в маскараде. С утра, в ярком китайском халате, он разгуливал по острогу, после пошел в Подол, явно вытягивая на себя, хотя бы часть, доглядчиков (чтобы за Мотусом следили поменьше и не раскрыли его инкогнито). Даос бродил туда-сюда около дороги, по которой должна была проехать ТА САМАЯ телега. Дождавшись и проводив ее взглядом, китаец юркнул в какой-то огород. Например, опростаться. Даже, если кто и следил за этим маневром, обратно китайца так и не дождался. И вряд ли заметил, как с другой стороны двора вышел согбенный даур в старых обносках и с тяжелым тюком на плече.

«Даур» двинулся по проселку на север, стараясь держаться шагах в пятидесяти от телеги. Когда из нее, одна за другой, начали вываливаться разные предметы, он небрежно подходил к ним и деловито рассовывал, куда придется.

Наконец, на повороте, клок сены упал в пыль, а следом за ним — в одних портах да рубахе — тихо вывалился Дурной. И быстренько закатился в траву на обочине.

Хун Бяо также неспешно дошел до затаившегося друга.

— Опять бежим, — не то спросил, не то утвердительно заявил он.

— Ага! — согласился Дурной, выглядывая из травы. Он, наверное, впервые за все эти дни улыбался от уха до уха.

— Далеко?

— Ох, далеко, Бяо, — улыбка слегка потускнела. — Почти три тысячи ли.

— Хорошая дорога, — щуплый даос аж прикрыл глаза от удовольствия и едва не заурчал.

19-й год жизни/1672. Демид

Глава 21

— След, эй, След! Ну, ты посмотри! Эти бесовые твари все-таки уволоклись! Чуть не до долины! — Маркелка яростно раздувал ноздри. Если ему что и нравилось у лоча, так это их ругательства; ими он пользовался постоянно.

Демид поморщился. Не от ругательств (хотя, чернец Евтихий за то страстно журил). Ему не нравилось, как по-даурски звучит его имя. Лучше бы уж Дёмкой звал, по православному. Правда, лошади действительно повели себя, как бесовые твари: их стреножили, оставили в распадочке, когда побратимы двинулись в лес охотиться, а «бесовые твари» потихоньку отошли далеко вниз. Видать, к воде скотину тянуло.

А у парней на плечах жердина с тяжелым изюбрем! Бык, конечно, молодой, осенью его ждал, наверное, первый гон в жизни… но весил прилично, и жердь обоим уже всё истерла… А теперь еще шагов двести идти!