Василий Кандинский – Том 2. 1918-1938 (страница 43)
О! Я помню очень хорошо: когда я начинал «писать стихи», то я знал, что становлюсь «подозрителен» как художник.
В прошлом бросался взгляд «искоса» на художника, когда-либо что-нибудь пишущего — даже письма. От него ожидалось, что он и ест не вилкой, а с помощью кисти.
То были трудные дни, наполненные строгим «разделением», и крайне простым по своей логике. Если теоретик думает без способности рисовать, то это то же, как если художник рисует не думая.
То были дни «аналитического» мира специализации, постоянного отделения одного от другого, «границы» которого нельзя было пересекать. В наши дни народы и различные страны получили свою «специализацию».
Строгое разделение перешло из царства «духа» в мир «реальности».
Этот «аналитический мир» в искусстве, в науке и т. д. с тех пор был основательно потрясен; к настоящему времени люди почти освободили себя от таких представлений. Глупо и бесперспективно закрывать глаза на новые факты (можно сказать «события»), которые окружают нас и толкают вперед к свободе синтеза. Это намного хуже для тех, кто хотел запретить такой путь.
Следует быть сверхоптимистом, однако, чтобы поверить, что аналитический момент исчез и что он окончательно заменился на синтетический. Он еще далек от исчезновения и только мешает малому корню синтеза развиваться. Главное! Все «факты» и особенно «события» развиваются медленно — корень должен иметь необходимое время собирать силы, необходимые для превращения в растение. Короткий корень — короткая жизнь растения. И здесь нет разницы между естественным растением и Натурой.
Моя книга «Звуки» была опубликована в Мюнхене в 1913 (Р. Пипер и К.). Это был маленький пример синтетической работы. Я написал поэмы и я «украсил» их моими гравюрами на дереве, цветными и черно-белыми. Мой издатель был настроен скептически, но он несмотря на это имел смелость все же опубликовать их в роскошном виде: специальный шрифт, ручной работы голландская бумага, переплет с золотым тиснением и т. д. Короче, роскошное издание трехсот экземпляров, подписанных и нумерованных автором. Однако за эту отвагу он был награжден.
Книга была быстро распродана.
В соответствии с нашим договором никто из нас не мог предпринять новое издание. Поэтому я могу опубликовать только фрагменты этой книги.
Здесь представлено шесть гравюр. В этих гравюрах, как и во всем — в гравюрах и поэмах, открываются мои шаги от «фигуративного» к «абстрактному» («конкретному», согласно моей собственной терминологии — которая более точна и более выразительна — по крайней мере, мне так кажется).
Самая большая из трех цветных гравюр не появилась в книге. Она датирована концом 1908 года.
Двадцать пять лет, согласно статистике, являются необходимым временем для рождения и зрелости нового поколения.
Это большая радость для меня — показать мои ранние усилия этому новому поколению.
Приложения
Рецензии
Газеты «Екатеринославские г[убернские] в[едомости]».
Известный знаток южной России Я.П. Новицкий по просьбе редакции названной газеты начал печатать некоторые этнографические материалы из своих собраний. Именно в прошлогодних Екат[еринославских] г[убернских] ведомостях] начаты печатанием его «Песни казацкого века», причем были помещены думы: о гетмане Богданке, т.е. Рожинском (№ 46), об Овраменко (№ 48), о Перебыйнисе (№ 53), называемом в исторической литературе Максимом Кривоносом; в нынешнем году печатается продолжение и уже напечатаны думы: о Супруне (№ 2), о набеге орды на Донщину (№ 7), об Орде и Ляхах во времена Хмельницкого (№ 21). Песни все до единой очень поэтичны и характерны. Фигуры противоположения, сравнения, повторения и т.п. встречаются постоянно. В высшей степени рельефно рисуются типы народных малорусских героев с их спокойной, но необъятной силой. Каждая песня может служить тому примером. Подлинные тексты дум автор сопровождает точными указаниями имени певца, места и времени записи, а также весьма ценными историческими объяснениями и сравнительно библиографическими примечаниями. Нельзя не пожелать, чтобы почтенный собиратель выпустил со временем эти материалы отдельной книжкой.
Зырянский край при епископах пермских и зырянский язык. Пособие при изучении зырянами русского языка. Сост. Г.С. Лыткин, преподаватель С. — Петербургской шестой гимназии. СПб., 1889 (V III+232+60+31 in 4).
Эта объемистая книга, предназначенная для зырян, учащихся русскому языку, снабжена предисловием и распадается на две части: историческую (по истории Зырянского края) и филологическую (грамматика и словари). В предисловии автор предается воспоминаниям своих детских размышлений по поводу незнания зырянами русского языка и последствий, отсюда проистекающих. Затем приводится перечень переводов автора с русского на зырянский и описывается судьба их до напечатания. И, наконец, завершается предисловие некоторыми педагогическими указаниями. В этом-то отделе, между прочим, рекомендуется чтение «произведений народного творчества зырян» (IV); самые же произведения находятся во 2-й части книги. Ввиду очень распространенного в литературе мнения, что зыряне не имеют произведений собственного творчества, что почти все ходящие в народ сказки, песни и т.д. — русского или иного, но не зырянского происхождения, приведенные г. Лыткиным образчики зырянского творчества являются несомненно интересными данными в пользу существования национальной зырянской поэзии. Жаль только, что автор из 12 сказок привел всего 5 еще не бывших в печати (остальные перепечатаны из сочинений гг. Савваитова, Рогова и др.). Жаль также и то, что в отделе поговорок попадаются несомненно русские, вошедшие позднее в зырянский язык (как «мягко стелет, жестко спится», «если тихо идешь, дальше уйдешь» и др.). Что, естественно, подрывает доверие ко всему отделу и заставляет желать большей тщательности в проверке. Наконец, мы находим еще «плач при выходе девицы замуж», но также частью перепечатанный у г. Савваитова. Несомненно также, что этот плач более позднего происхождения и со значительным отпечатком русского влияния.
Во 2-й же части помещены, кроме зырянской грамматики, и словари: 1) зырянско-русский с приложением мордовских слов (до 370) и 2) вотско-русский. В прибавлении к этой части дан русско-вотско-зырянский словарь. Все эти словари, представляя интерес, как составленные зырянином по происхождению, отчасти списаны у г. Савваитова (в чем сознается и автор) и кроме того страдают некоторой неточностью и неполнотой, происходящими от желания искусственно вырвать зырянский язык из-под русского влияния. Так, слово «верста» переведено словом «чомкост», «чомкост» же означает непостоянное расстояние около 5 верст, а иногда значительно больше или меньше. Версту же зыряне обозначают словом «верст». Слово «жених» переведено «вероспу», «вajomni», между тем зыряне употребляют взятое из русского «жонiк», а «верос» (муж), соединенное с «пу» (дерево), не встречается в других словарях, да и в народе, насколько известно, не в ходу.
Из статей, помещенных в 1-й части, обращает на себя внимание «Пятисотлетие Зырянского края», главным образом рассуждением о значении и происхождении слова «Зыряне». Этот спорный вопрос, вызвавший догадки акад. Шегрена, г. Савваитова, г. Кл. Попова и др., получает некоторое освещение приведенными г. Лыткиным цитатами из [«]Истории Государства Российского[»] Карамзина и [«]Истории России[»] Соловьева и сближением слова зыряне с «сырьяне», «серьяне», «серень» и «осе ренить», с зырянскими «сылны» и «сыкалны» (таять, растаять); «отсюда, — говорит г. Лыткин, — Сыктылва (талая река), зырянская название р. Сысолы». Итак, заключает автор, серьяне есть сысольцы, сысоляне или просто сысола. Епископ Стефан, хорошо знавший зырянский и русский языки, слово «сыктылтас» буквально перевел русским словом «серьяне», «сырьяне», «сириане». Когда епископская кафедра из Иемдына или Устьвыма была перенесена в Вологду, при Иоанне IV, в 1570-х годах, слово «серьяне», т.е. «сысоляне», измененное в «зыряне» (по созвучию со словом зырны, тереть, теснить), заменяет прежнее слово «пермяне» (стр. 19 и 20). Этому совершенно новому предположению нельзя отказать в оригинальности и остроумии. Приводят в смущение лишь два обстоятельства: во-первых, переход «серьяне» в «зыряне» «по созвучию» с «зырны». «Зырны» зырянами употребляется редко и в другом значении. Сам г. Лыткин приводит его в своем словаре, где мы встречаем еше «зырксыны», «зыксыны» — вздорить, кидаться; и «зыркнитны» — шуметь. У г. Савваитова есть близкое к ним «зыркjосjны» — вздорить, вздорничать (см. его зыр. — рус. словарь, стр. 66). Кроме этих слов у зырян есть еще близкое по значению к ним слово «зыртысны» — спихнуть, столкнуть. Во всяком случае, если искать созвучия, то с одним из этих слов, а не с зырны, имеющим совершенно другое значение. Во-вторых, если предположить, что «серьяне» введено Стефаном, то невольно возникает вопрос: отчего не удержал он известного ему зырянского названия коми? Предположение является совершенно произвольным и похожим на то «внутреннее убеждение», к которому в сомнительных вопросах прибегает г. Лыткин. Крайне зыбкая почва, представляемая этим «внутренним убеждением», принимается иногда г. Лыткиным за твердое основание. Скромно высказав свое «убеждение» где-нибудь в примечании, этот автор через 2-3 страницы так убеждается, что говорит о нем уже как о факте, не подлежащем сомнению. Для примера сличаю прим. 3 на стр. 5 и текст стр. 7. В примечании говорится: «я внутренне убежден в том, что Стефан по мужской или женской линии зырянин, как братья Кирилл и Мефодий — славяне. В характере Стефана много зырянского: добросердечие, правдивость, трудолюбие, твердость, пытливость и трезвость ума (словно это черты, принадлежащие лишь зырянам! — В.К.); его переводы на зырянский язык обнаруживают, что он и думал по-зырянски, а не по-русски, как делают новые переводчики-зыряне» (уже самая бедность зырянского языка противоречит этому, да вообще такому рода доказательства принято называть логическим термином contradictio in adjecto). На стр. 7 говорится: «образованный зырянин Стефан не отказался и от предложения необразованного зырянина Пана» и т.д. Внутреннее убеждение получено силу факта.