Василий Кандинский – Избранные труды по теории искусства в 2 томах. Том. 1 (страница 4)

«Ступени» в понимании Кандинского не теологичны и не теософичны, не есть «лестница, восходящая на небо», или степень духовного познания трансцендентного, астрального, но они — музыкальны, являются диалектичным соотношением мажора и минора, как в жизни и как в искусстве. По-немецки это звучит как «Klangstufe», то есть как «лестница звуков». Вспомним, что поэтический сборник художника назывался «Klänge», а сам мир звуков («Звуки» — русское название сборника) его завораживал, причем с детства. Слова «гамма», «лад», «строй», «тон» характерны для лексики Кандинского, а они и составляют основу «ступеней» звукоряда. В «музыкальной лестнице» важен «скачок» (как не припомнить тут стихотворную строку из «Звуков»: «...за этим белым скачком опять белый скачок...»). Восхождение понималось достаточно широко, чуть ли не как универсальный принцип. Тем более учтем, что второе название «Ступеней» — «Текст художника». Оно декларативно указывает на авторскую позицию — позицию художника, который и собственную биографию рассматривает с точки зрения своей «Эстетики».

Так и двигался вперед Кандинский. По «ступеням» жизни, искусства и своей теории. В связи с выставкой «Салон В. Издебского» в Одессе в 1911 г., на которой ретроспективно было экспонировано 54 работы мастера, в газете «Одесские новости» появилась статья анонима (надо думать, самого художника): «Пять этапов, как пять ступеней лестницы, ведущей к последнему достижению эстетического индивидуализма,., приобретшего право на безграничную свободу художника, влюбленного в музыку красок и преследующего лишь одну цель: самоопределение в свободе и смелости»[11].

Некоторый перерыв дал возможность для взгляда вперед. Кандинский неоднократно вновь и вновь берется за перо. И намерения его тут более ясны, чем раньше. Они продиктованы, как тогда говорили, запросами дня. Переиздана статья из альманаха «Der Blaue Reiter» («О сценической композиции») в журнале «Искусство» (1919). Хотя явных попыток заняться в России театральной деятельностью, о которой, правда, мастер не забывал, у него не было, статья эта должна была, как и «Текст художника», прояснить читателю путь художника, его идеи. Статьи «Шаги отдела изобразительного искусства в международной художественной политике», «О "Великой утопии"» и «Музей живописной культуры» связаны с разнообразной деятельностью Наркомпроса при А.В. Луначарском. В них отражены мысли о единстве художников, о «монументальном» искусстве, о традициях нового искусства, то есть во многом те, которые Кандинский высказывал, пусть и не столь развернуто и конкретно, и раньше. Теперь, казалось, многое осуществляется... Одновременно не угасал и интерес к «чистой» теории.

Но если раньше все концепционные помыслы так или иначе группировались вокруг идей «О духовном в искусстве» и альманаха «Der Blaue Reiter», то подобного, то есть такой их концентрации, даже в отношении самого значительного «второго текста Кандинского» — «Точка и линия на плоскости» — не наблюдается. Имеется скорее предопределенное движение авторской мысли «к другому», откорректированному уже по-иному, хотя отдельные приемы, позаимствованные из арсенала прошлого, могут и повторяться.

Впрочем, перемен наметилось много, и все они существенны.

Около 10 лет прошло между появлением «О духовном...» и книги «Точка и линия на плоскости»; 10 лет прошло от первой публикации «Критика критиков» в 1901 г. до книги «О духовном...», и почти столько же пройдет с момента выхода книги «Точка и линия...» до последних статей. Это три важные ступени теории художественного творчества Кандинского. Им присущи особые черты, свой стиль, свой характер. Первоначально это была фиксация реакции на происходящие события и уточнение своей позиции, потом, собственно, если сложить все тексты воедино, — создание некоего единого, основного «текста» и, в заключение, саморефлексия по поводу такого «текста».

Функция жанра воспоминаний понимается мастером как средство утверждения верности избранного пути; и жанр этот найдет у него свое разнообразное и необходимое развитие. Кандинский им пользуется охотно, владея мастерски, не прекращая процесс постоянного приращивания к уже «освещенному и продуманному прошлому» частей современности, поводов для чего может быть много. Тут и «автохарактеристики», и интерпретация минувших времен «Синего всадника», и оценка дней и трудов своих друзей и соратников (например, Пауля Клее и Франца Марка). Написанные в разной стилистической манере, все эти материалы тем не менее поясняют и дополняют воззрения мастера, становясь еще одним «Rückblick» — «взглядом назад» (таков и подзаголовок статьи «Der Blaue Reiter», помещенной в 1930 г. в журнале «Kunstblatt»). Воспоминания — естественное обрамление размышлений стареющего художника, который, надо помнить, профессионально в искусство пришел немолодым. К числу последних статей относятся отклики на выставки или издания альбома репродукций его друзей Софи Таубер-Арп и Сезара Домела в 1943 г.; однако и их можно рассматривать не как художественно-критические заметки, а как завуалированные воспоминания, ибо Кандинский хорошо знал обоих мастеров в течение многих лет.

«Пунктир памяти» — неотъемлемая черта эстетического самосознания мастера, а прием «возврата к прошлому» будет иметь место и в других текстах. Это порождалось многими причинами. Со временем авторитет и признание художника заметно возрастают, хотя бороться за это он будет до конца жизни. Но средствами иными. В том, что Кандинский не испытывал сомнений в выбранном пути, убеждает и его постоянное обращение исключительно к собственному опыту. Всякий другой преднамеренно игнорируется. И не только в силу присущей автору самовлюбленности (она, конечно, была), но и некоего нарочитого стремления демонстрировать свою правоту: и тогда, в героические 1911-1914 гг., и теперь. Кроме того, личный опыт — самое достоверное. Нередко поэтому Кандинский цитирует свои сочинения или, по крайней мере, ссылается на них: преимущественно на книгу «О духовном в искусстве», две статьи — «К вопросу о форме» и «О сценической композиции» — и «Кёльнскую лекцию». Такой прием мы впервые встречаем в стокгольмской статье «О художнике» 1916 г., а будет он применяться вплоть до 1939 г. При этом и тогда, и потом, то есть в разные годы, автор несколько лукавит, так как пересказ собственных былых текстов вовсе не так уж точен, скорее приблизителен и откорректирован в угоду дня («дня», заметим, самого Кандинского). Так что если в ранних работах читатель встречал россыпь имен от Делакруа до Россетти, от Гогена до Сезанна, от Матисса до Пикассо, от Гёте до Блаватской, то теперь лишь одно — Кандинский. Он смог остаться наедине только со своими постоянными героями, коим никогда не изменял: с Вагнером и Бахом, чьи имена встречаются до последних написанных им строк. И это выбор самого Кандинского.

Постоянной заботой мастера было утверждение прав абстрактного искусства на особое значение и особое положение в современном искусстве. Необходимость этого объяснялась тем, что, пройдя через героические годы и добившись признания, само абстрактное искусство несколько замедлило темпы своего развития, академизировалось, стало «школой среди школ»[12], существуя по соседству с «новым натурализмом», «конструктивизмом», «парижским лирическим экспрессионизмом» и т.п. Более того, оно растеряло бывший концептуальный аппарат и с трудом обретало новый. Оно, добавим, потеряло для многих, не только для Кандинского, и свой термин, сделавшись «конкретным» и «нефигуративным». Название «беспредметная живопись» самого Кандинского не очень устраивало, так как им по преимуществу в России пользовались мастера «гео» — К. Малевич и его соратники по УНОВИС. Оставалась возможность некоторое время говорить о «чистой» живописи, «музыкальной» по своему духу и характеру. В 1920-е годы Кандинский считал, что абстрактное искусство стало «автономным, усложнилось». В своих статьях «Абстрактное искусство» (1925) и «Размышления об абстрактном искусстве» (1931) автор полагал, что оно ныне создает «простейшие художественные организмы», о судьбе которых можно иметь лишь самые общие представления; они и манят, и возбуждают, но также, если всматриваться в них внимательно, — и успокаивают[13]. Он словно вторил В. Воррингеру, который в «Абстракции и в чувствовании» (1908) полагал, что «в абстрактных формах, единственно высших, человек отдыхает от сложности мира».

Целый ряд больших и значительных работ Кандинского проясняет ситуацию. В их числе основные работы: «Абстрактное искусство» (1925), «Размышления об абстрактном искусстве» (1931), «Пустой холст и так далее» (1935), «Конкретное искусство» (1938), «Абстрактное и конкретное» (1938). В них по-прежнему автор вспоминает о «музыкальных» соответствиях цвета и звука, о «вибрации и интуиции» (в теософском понимании), о «духовном». Так, в 1939 г. в предисловии к лондонской выставке «Абстрактное и конкретное искусство» художник пишет, что «уже 25 лет существует живопись «с» и «без» объекта — абсолютная, которую я предпочитаю называть конкретной, являющаяся «"живописной музыкой"»[14]. Однако идея синестезии, которой он столь дорожил, что и подтверждает непосредственно его опыт постановки «Картинок с выставки» М.П. Мусоргского в 1928 г. и собственный комментарий к этому, сочувственно разделяется — в отличие от эпох символизма и экспрессионизма — уже немногими, точнее, совсем немногими. О «духовности» в годы нарочитой «бездуховности» говорить было все труднее и труднее. Техницизм или же, напротив, пассеистический неоклассицизм казались понятнее и ближе, обещая разрешить противоречия, накопленные послевоенной европейской цивилизацией. Судьба Кандинского в таком случае являлась судьбой одиночки, одиночки-романтика. А ведь романтик (а слова «романтический» и «романтизм» постоянно встречаются в лексиконе художника тех лет) и должен быть всегда одинок в своей эпохе. Однако интеллектуальные доспехи, которые примеривал к себе этот одинокий романтик-абстракционист, брались не из арсенала прошлого, но ковались в современную ему эпоху.