Василий Иванов – Поединок боярина Евпатия Коловрата и монгола Хостоврула (страница 4)

Лучники выстраивались в круг и осыпали врага градом стрел, не давая ему передышки. Это было похоже на смертоносный танец, который затягивал противника в бездну.

Атака «лавой» – это окружение противника с флангов, подобно морскому приливу, сметающему всё на своём пути. На неумолимую судьбу, настигающую свою жертву.

Князь спросил, словно гром небесный: «Как же армия, эта стальная лавина, получает пищу? Что они едят и чем утоляют жажду?»

Обеспечение войска, подобно артериям колосса, пронизывало всю империю, поддерживая жизнь в сердце монгольской мощи. Военачальники распределяли потоки ресурсов, собранных с аилов и окрестных земель.

Аилы – специально созданные военные поселения – днём и ночью производили продовольствие для армии, отправляя его под охраной, вместе с оружием и осадными машинами, к передовым рубежам. Непрекращающиеся вереницы повозок, запряжённых волами, тянулись по дорогам, а на спинах верблюдов покачивались химлы, туго набитые припасами. Драгоценные грузы были бережно упакованы в мешки из козьей шкуры, а пищу ели из простых деревянных мисок, словно возвращаясь к изначальной кочевой простоте.

Рацион воина, квинтэссенция степной жизни, состоял из четырёх килограммов сухого молока, двух литров кумыса и вяленого мяса, «монгольских консервов», как их называют. Мясо, особенно почитаемое под покровом ночи, а также просяная мука, превращаемая в питательный напиток, и мёд, впитавший энергию палящего солнца.

Аппетит армии был ненасытен: тридцать-сорок тысяч воинов съедали до двадцати четырёх тонн еды в день, а колоссальная орда в сто двадцать – сто сорок тысяч требовала около ста сорока тонн пропитания, словно чудовищный зверь, требующий непрерывной дани. Но войско росло, как степной пожар, за счёт присоединившихся кочевых племён. Поэтому кормили только тех, кто держал оружие в руках, а обоз в боевые части прибывал лишь после победы. Перед боем армию морили голодом, словно выпуская свору голодных псов на врага. После победы войско пировало, утопая в добыче, после поражения – голодало.

Но вечная кормилица кочевника – степь, дарила охотничью добычу, кумыс лился рекой, а в моменты отчаяния, когда голод становился нестерпимым, воины, ведомые неумолимой необходимостью, пили кровь своих коней, словно глотая саму жизнь. Поэтому большая часть орды не нуждалась в доставке провизии и провианта, а гнала с собой овец, коров, лошадей и других верховых животных и ела только их мясо. Собственные животные, на которых они ездили, рыли землю копытами и поедали корни растений, не зная ячменя. У монголов не было запретной пищи, и они ели всё, от верховых животных до собак, свиней и прочее.

Конь – это неотъемлемая часть души монгола, его кровный брат. Он – словно отголосок степного ветра, звучащий в сердце воина.

Монгольские скакуны невысокие, но крепкие, словно сгустки силы и воли. Их масть чаще всего гнедая или рыжая, и они сверкают на солнце. Копыта их твёрдые, словно высеченные из камня, а выносливость – это легенда, рождённая в бескрайних степях, где кони сами добывают себе пропитание, закаляясь в суровых условиях.

Они – настоящие живые компасы, которые безошибочно находят дорогу в бескрайних просторах. Они преданы своим хозяевам, как верные псы, и не признают никого, кроме своего хозяина.

Каждый воин, имел в своём распоряжении минимум двух таких скакунов. А командиры, яркие кометы, рассекающие небо войны, владели целыми табунами – от трёх до шести коней, готовых в любой момент превратиться в вихрь, в ураган, сметающий всё на своём пути.

Вторым выступающим на княжеском совете предстал перед князем китаец Нье-ку-лунь, купец, чей путь в XIII веке пролёг по нитям Шёлкового пути до самой Византии. Редко ступала нога китайца на русскую землю, но сейчас его привела сюда жажда знаний, желание разведать возможности для торговли и доставки товаров. В душе его клокотала ненависть к монголам, как и в сердце каждого, кто видел их злодеяния. Его родной Китай истекал кровью под копытами захватчиков, города лежали в руинах, словно кости поверженного зверя.

Языковой барьер вырос непреодолимой стеной. Китаец не владел русской речью, а русский толмач не знал китайского. Пришлось прибегнуть к помощи двух толмачей: один переводил с китайского на греческий, а другой – с греческого на русский, словно слова проделывали долгий и извилистый путь, прежде чем достичь ушей русских князей.

И заговорил китаец, и слова его были подобны ударам колокола, возвещающего беду. Он поведал о том, что основу монгольской военной машины составляли китайские баллисты и катапульты, сеющие смерть и разрушение днём и ночью. Изобретённые китайским гением, эти осадные орудия метали камни и зажигательные снаряды на основе нефти, словно изрыгая пламя из пасти дракона. Жестокий и прагматичный Чингисхан быстро нашёл замену нефти – горящий человеческий жир. "В условиях тотальной войны, – говорил он, – жир человека найти легче, чем нефть". И это стало самым страшным оружием в их арсенале, настоящим воплощением ада на земле. Русь, страна деревянная, легко могла вспыхнуть от этих огненных горшков, словно сухая трава от искры. Пожары, вызванные ими, были неукротимы, словно разбуженный гнев богов.

По залу прокатился ропот недоверия, словно змеи зашипели под полом. Китаец уловил его и поспешил успокоить: «Я пришёл не сеять панику, а поведать о том, что видел своими глазами во время осады городов монголами. Моя цель – предупредить, а не напугать».

Князь поднял руку, и тишина опустилась на собравшихся, словно тяжёлый саван. "Говори правду, – произнёс он, – говори без утайки. Мы должны знать, к чему готовиться. Пусть слова твои станут щитом, ограждающим нас от неведения".

Китаец не унимался, его голос звенел серебристым оттенком. Монголы, словно саранча, обрушивались на города, используя осадные башни, вздымающиеся к небу, и лестницы, ворота на крепостные стены. Они подкатывали к вратам пылающие колесницы, превращая дерево в пепел, и таранили главные ворота с яростью, достойной самого Аида, расщепляя их на щепки.

Но и этого им было мало. Монголы, ведомые жаждой разрушения, использовали взрывчатые смеси, дабы обрушить неприступные стены, превращая камень в прах. Опоясывали города частоколами и вырывали рвы, словно шрамы на теле земли. Они дерзко отводили реки, словно кровеносные сосуды, лишая города живительной влаги, обрекая их на медленную и мучительную смерть. Монголы были жестоки – жестоки до такой степени, что даже там, где кровь лилась рекой, их зверства казались чем-то немыслимым, выходящим за рамки человеческого понимания.

Когда тень монгольской орды накрывала город, предвестники рока устанавливали три шатра – три символа неминуемой судьбы. В первый день воздвигали белый шатёр, словно знамя ложной надежды. Если город, сломленный страхом, сдавался на милость победителя, монголы требовали дань – живую дань, дань товарами, но, удовлетворившись этим, покидали обречённое место. Обычно эта «милость» обходилась в десятую часть населения и скота.

Но если город не внимал мольбам страха, наутро вырастал красный шатёр, обагрённый кровью и предвещавший смерть. Тогда монголы, не знающие пощады, вырезали всех мужчин и животных мужского пола, словно скот на бойне. Женщины и дети становились рабами, влача жалкое существование в тени победителей, а всё имущество обращалось в трофеи.

И наконец, на третий день над горизонтом поднимался чёрный шатёр – символ абсолютного уничтожения, знак того, что отныне не будет ни пощады, ни надежды. Все жители предавались смерти, а город стирался с лица земли. Лишь за один день монголы уничтожали целые народы, истребляя десятки, а то и сотни тысяч невинных душ, разрушая дома, храмы, библиотеки, превращая в пепел бесценные знания и памятники культуры. Но и этого им было недостаточно. Чтобы посеять семена страха в сердцах других, монголы оставляли в живых лишь немногих, дабы те, обезумевшие от ужаса, разнесли весть о монгольской жестокости по всему свету. И часто восточные города, заслышав о приближении монгольской орды, сдавались без боя, предпочитая рабство неминуемой смерти. Страх был их самым мощным оружием.

В безумном штурме городских стен монголы, словно тени из преисподней, гнали перед собой пленных, превращая их в живые щиты – "хараш", что цинично переводится как "живые доски". Эта леденящая кровь тактика вынуждала защитников города сеять смерть среди невинных, обрывать жизни своих же братьев и сестёр, пока монгольские воины, словно стервятники, прятались за этой стеной отчаяния.

Легенды шептали о коварстве монголов, об их умении просачиваться в осаждённые города, словно змеи в расщелину. Рассказывали, как во время осады города Чендугая Чингисхан, с усмешкой дьявола, потребовал от китайцев тысячу кошек и десять тысяч ласточек в обмен на снятие осады. Удивлённые горожане выполнили его прихоть, не подозревая о зловещем замысле. Монголы привязали к хвостам несчастных животных горящую вату, и те, объятые ужасом, помчались обратно в город, разнося пламя по крышам и углам, превращая крепость в адский костёр.

Пока защитники города отчаянно боролись с огнём, мечущиеся во все уничтожающем пламени, монгольские воины, подобно хищным волкам, рвались на штурм ослабленных стен, захватывая их без особых усилий.