Василий Иванов – Поединок боярина Евпатия Коловрата и монгола Хостоврула (страница 1)
Василий Иванов
Поединок боярина Евпатия Коловрата и монгола Хостоврула
Зачин
Давным-давно, во времена, канувшие в Лету, народная память хранит воспоминания о прошедших эпохах… Впервые отголосок древности, подобно зерну многовековой мудрости, пророс в моем сознании благодаря бабушке Полине Тимофеевне, с папиной стороны. Не только она, но и бабушка Даша, дедушка Илья и второй дед, Дмитрий, – все они, как летописцы, вплетали свои истории в жизнь внуков, передавая нити житейской мудрости и правила христианского поведения. Однако Полина… Полина была истинным хранителем древней истории русского народа; она открыла для нас, внуков, двери в замечательный мир народных сказок, преданий и былин. У неё была замечательная память, способная хранить даже мельчайшие детали событий, произошедших в далёком прошлом. Её мелодичный и проникновенный голос напоминал звук арфы, оживляя воспоминания, и мы, очарованные, с вниманием слушали каждое её слово. Её рассказы служили нитью Ариадны, направляющей сквозь лабиринт времени к истокам народной души. Каждое произнесенное ею слово – это был драгоценный камень, отполированный опытом многих поколений. Впитывая её рассказы, мы становились частью этой неподвластной времени традиции.
Мы, шестеро внуков, от самого младшего до самого старшего – от звонкоголосой трехлетки до рассудительного двенадцатилетнего подростка – не просто слушали бабушкины сказания, мы схватывали их, словно драгоценную эстафету, воспринимая себя хранителями и продолжателями древних традиций устного творчества. Бабушка Полина говорила на русском языке, чистом и прозрачном, словно горный ручей, звенящем, как серебро. А мы, её внуки, щебетали на пёстром наречии – живой мозаике из русских, украинских и молдавских слов, расцветавшей буйным цветом в кубанских станицах. Порой бабушка, слушая наш смешанный диалект, горестно вздыхала и качала головой. "Эх, дети, искажаете вы русский язык, коверкаете, – говорила она с печалью в голосе, в котором звучала жалость и нежность. – Слово-то какое ладное, исконное, как песня материнская, а вы его портите. Надо язык хранить, как самое дорогое сокровище, как огонь в очаге. В слове – душа народа, его сердцевина, его память, его надежда, его будущее".
Мы, конечно, слушали, но тут же забывали её наставления, словно росчерки мелом на асфальте под дождём. Суржик был нашей стихией, языком двора, улицы, игр, он был живым, изменчивым, подобно реке, в которую вливаются притоки разных говоров, не признающей берегов и правил. Он давал нам возможность самовыражаться свободно и без стеснения.
Бабушка же продолжала говорить на своем безупречном русском, словно старинная баллада, звучащая среди какофонии современной музыки, словно тихий колокольный звон в базарной суете. Её речь была плавной, льющейся, каждое слово – на своем месте, будто драгоценный камень в тончайшей оправе. И в эти мгновения мы умолкали, завороженные красотой и богатством её языка, словно путники, застигнутые врасплох дивным пением сирены. Постепенно, внимая бабушке, мы начинали осознавать ту пропасть, что зияла между нашим грубым суржиком и её литературной русской речью. Мы чувствовали, как наши слова звучат угловато и коряво, а её – мягко и мелодично, словно шёпот листвы в летнем саду. И хотя мы продолжали общаться на суржике по привычке, но в нашей речи всё чаще и чаще пробивались русские слова, произнесённые правильно, с почтением и тихой надеждой. Каждый раз, когда бабушка рассказывала очередную историю, мы немного задумывались, прислушиваясь к её интонациям, пытаясь запомнить фразы и выражения. С каждым рассказом мы становились всё более восприимчивыми к её речи, и в какой-то момент, как будто по волшебству, её слова проникали в самую глубину нашей души. Мы вдруг осознавали, что в её языке несомненно имеется что-то большее, чем просто набор звуков. Это была искренность, человечность, это была сама жизнь. Бабушка учила нас не только владеть русским языком, но и чувствовать его.
Время шло, и каждый разговор с бабушкой, её рассказы и замечания формировали в нас понимание того, что язык – это не просто средство общения, а живой организм, который дышит вместе с культурой, историей и традициями. Но главное, сказки бабушки Полины Тимофеевны учили нас отличать золото правды от блестящей мишуры лжи, свет добра от непроглядной тьмы зла. И даже сейчас, когда годы пронеслись стремительной стаей перелётных птиц, я слышу её голос – словно эхо далёкой весны, трепетное напоминание о мудрости предков, заключённой в простых, но вечных словах: «Живи по правде, люби всем сердцем, и тогда сказка станет твоей реальностью». Бабушка Полина Тимофеевна была живым воплощением этой мудрости, и её сказки служили не только забавой зимнего времяпровождения, но и драгоценным уроком жизни. Она учила нас видеть красоту в простых вещах, с благоговением относиться к сединам старости и никогда не терять веру в лучшее. Её слова, словно зёрна прекрасных цветов, падали на благодатную почву наших сердец и расцветали там прекрасными и благородными поступками. Сама Полина беззаветно верила в то, о чём говорила, и жила этим.
Со временем я осознал, что бабушкины сказки – это не пустые выдумки, а зеркало народной души, кристальное отражение мудрости предков, передававшейся из уст в уста, из поколения в поколение.
Давно её голос затих навеки, но истории живут во мне неугасимым пламенем, согревающим сердце в самые лютые морозы. Её сказки – это сама жизнь, как бурный поток, где радость смешана с горем, любовь с ненавистью, а добро отчаянно борется со злом за право торжества. Благодаря бабушке Полине Тимофеевне мы стали частью этой великой, неразрывной традиции.
Особенно врезалось мне в память предание о легендарном русском богатыре Евпатии Коловрате. Бабушка рисовала словами его портрет, рассказывая о его битве с монгольским богатырём Хостоврулом, о доблести и славе русских богатырей, ставших на защиту земли русской, об их верности присяге и долгу. Этот образ стал искрой, зажёгшей пламя в моём сердце. Это был не просто исторический факт, а живой пример настоящего человека, патриота и воина.
Со временем я узнал больше об этом трагическом периоде: о нашествии Батыя, словно смерч пронёсшегося по Руси, об опустошённых городах, о слезах и крови, пролитых народом. На этом фоне подвиг Евпатия Коловрата засиял ярче солнца. Он был не генералом с огромной армией, а простым русским воином, собравшим горстку смельчаков, чтобы дать отпор врагу.
Его сила была не в количестве, а в несокрушимом духе, в ненависти к захватчикам и в безграничной любви к родине. Он сражался не за золото и славу, а за честь и свободу своей земли. Его поступок стал символом русского характера, его неукротимости и стойкости.
Этот бабушкин рассказ стал для меня компасом, указывающим путь к мужеству и патриотизму. Он научил меня ценить историю, помнить о подвигах предков и быть готовым встать на защиту своей страны. Каждый раз, когда я слышу о героизме русских воинов, я вспоминаю Евпатия Коловрата и понимаю, что его дух бессмертен и живёт в нас.
Основная часть
В XIII столетии, когда Русь, словно расколотая чаша, истекала кровью междоусобиц, хан Батый, предводитель Золотой Орды, вторгся в пределы Рязанского княжества. Его войско, подобно саранче, пожирающей поля, – неисчислимая рать, сотканная из монгольских воинов и кочевых орд, чьи души были прикованы к кровавому знамени Чингисхана, – готовилось обрушить свой гнев на русскую землю, превращая её в пепел и прах. Их полчища были столь велики, что земля стонала под копытами, скот чах от голода, а реки мелели, не в силах напоить ненасытную армию. Орда двигалась, как неумолимая лавина, сметая все живое на своем пути, превращая цветущие земли в безжизненную и выжженную пустыню.
Рязанский князь Юрий Ингваревич, чье сердце замирало от предчувствия неминуемой грозы, отправил сына своего Федора с несметными дарами к Батыю, надеясь смягчить сердце хищного зверя, утолить его алчность золотом. Но вместо милости юный князь встретил лишь ледяное презрение и лютую смерть за непреклонность духа, за отказ склонить гордую главу перед поганым игом. Батый же, словно паук, плетущий сети обмана, посулил мир, потребовав взамен не злато и каменья, но живую плоть – княжескую дочь или сестру на ложе свое. И нашелся среди рязанских вельмож Иуда, чья зависть чернее самой преисподней, нашептавший Батыю, что княгиня Евпраксия, жена Федора, – «лепотою тела красна бе зело, родом царским горда». И вспыхнул Батый, «распаляясь в похоти своей», потребовал, словно зверь, кипящий похотью: «Дай, князь, видеть мне жены твоей красоту!». Но Федор, княжич Рязанский, плюнул в лицо ему с презрением: «Неполезно бо есть нам, христианам, тебе, нечестивому, водить жен своих на блуд!». Ярость Батыя, словно адское пламя, взметнулась ввысь, и тотчас князь Федор был предан смерти, а тело его брошено на растерзание диким зверям. Но Апоница, воспитанник княжеский, чья верность была крепче стали, украл тело господина и, словно ветер, помчался в Рязань, дабы поведать княгине Евпраксии Федоровне о лютом горе. Евпраксия Федоровна, гордая рязанская княжна, чья честь была дороже жизни, не желая жить в позоре, предпочла смерть бесчестию. Обняв свое дитя, словно ангела, бросилась с высокой башни в пропасть, совершив свой трагический «прыжок в бессмертие», верная славянским заветам чести и доблести. И Апоница, словно осиротевший волк, выл над телом Федора, оплакивая своего господина. А Рязань, погруженная во тьму скорби, рыдала о падении своей надежды, словно мать, потерявшая сына.