Василий Галин – Вторая мировая война. Политэкономия истории (страница 13)

У победителей, доминировала «одна преобладающая цель: уменьшить конкуренцию Германии», но это восклицал итальянский экс-премьер Нитти, «практически равносильно тому, чтобы сделать невозможным выплату ею военного возмещения»³¹⁴. Действительно, откуда в таком случае Германия могла взять валютные активы для выплаты репараций и собственного выживания?

«Русский вопрос, – отвечал на этот вопрос, Дж. Кейнс, – жизненно важен»³¹⁵. Россия должна была стать «новым каналом» для отвода немецких товаров. Этого, по мнению Кейнса, требовала и объективная необходимость: только германская промышленность, организаторский и деловой талант могут поднять экономику России из руин и в итоге обеспечить Европу зерном и сырьем, «в наших интересах ускорить день, когда германские агенты и организаторы… придут в Россию движимые только экономическими мотивами»³¹⁶.

Но главное указывал Кейнс, заключалось в том, что: «мировой рынок един. Если мы не позволим Германии обмениваться продуктами с Россией и таким образом прокормить себя, она неизбежно будет конкурировать с нами за продукты Нового Света. Чем больше мы будем преуспевать в разрыве экономических отношений между Германией и Россией, тем больше мы будем снижать уровень наших собственных экономических стандартов и увеличивать серьезность наших собственных внутренних проблем»³¹⁷.

Однако доля России в германском экспорте, даже на пике 1913 года, достигала всего 10,8 %³¹⁸. Мало того, существовала угроза того, что экономическое сближение двух стран перерастет в политическое. Эти опасения, казалось, получат реальное подтверждение в 1922 г., когда в Лондоне и Париже, по словам немецкого публициста С. Хаффнера, царил не страх – ужас: Рапалльский договор «нарушал европейское равновесие, поскольку Германия и Советская Россия по совокупной мощи превосходили западные державы»³¹⁹.

Тем не менее, союзники не смогли найти каких-либо других альтернатив. «Если поток товаров из Германии пойдет по старым каналам, предназначавшимся для совершенно других отношений, – предупреждал Д. Штамп (сотрудник созданного в марте 1923 г. «Комитета по экономическому восстановлению», под председательством американского банкира Ф. Дж. Кента), – он переполнит и разрушит их. Поэтому для отвода немецких товаров должны быть созданы новые каналы»³²⁰. Этих каналов найти не удалось и в 1924 г. немецкий экспорт рухнул.

Стремительный рост германского экспорта начнется только после 1925–1926 гг.: в январе 1925 г. истечет 5-ти летний срок торговых преференций для победителей, а в 1926 г. Германия будет принята в члены Лиги Наций³²¹.

На руинах империй

В день заключения мира мы так перекроим карту Европы, что опасность войны будет устранена.

Наконец, отмечал Черчилль «множество препятствий и пошлостей убрано с дороги, и мы можем подойти к центральным проблемам, к расовым и территориальным вопросам, к вопросу о европейском равновесии и создании мирового правительства. От того или иного разрешения этих вопросов зависит будущее, и нет на Земле ни одной хижины… обитатели которой не могли бы в один прекрасный день испытать на себе все последствия данного разрешения их, и притом в очень неприятной для них форме»³²³.

В Европе слова Черчилля относились к тому пункту вильсоновской программы, который провозглашал право наций на самоопределение. В соответствии с этим принципом границы новых государств «должны определяться сообразно нуждам всех заинтересованных народов», что «успокоит малые нации, которые сейчас находятся в состоянии крайнего возбуждения»³²⁴. Основой мира, настаивал Вильсон, «должно быть право каждой отдельной нации самой решать свою судьбу без вмешательства сильного внешнего врага»³²⁵.

Однако перспективы практической реализации этого принципа с самого начала вызывали сомнения даже среди ближайших сотрудников Вильсона. «Когда президент говорит о самоопределении, что, собственно, он имеет в виду? – вопрошал госсекретарь Р. Лансинг, – Имеет ли он в виду расу, определенную территорию, сложившееся сообщество? Это смешение всего… Это породит надежды, которые никогда не смогут реализоваться». «Эта фраза начинена динамитом. Она возбуждает надежды, которые никогда не будут реализованы. Я боюсь, что эта фраза будет стоить многих тысяч жизней»³²⁶.

Между тем, перед раздираемыми противоречиями вершителями судеб европейских народов лежали осколки трех Великих империй, Российской, Австро-Венгерской и Германской, и с ними необходимо было, что-то делать.

Франция взяла свою добычу сразу – вернув себе, в соответствии с восьмым пунктом Вильсона, утраченные земли: «Несправедливость, допущенная в вопросе об Эльзасе и Лотарингии в 1871 г…, в течение почти пятидесяти лет была причиной неустойчивости европейского мира, – эта несправедливость, – отмечал Черчилль, – должна быть исправлена»³²⁷. При этом, в мирном договоре указывалось, что «французское правительство имеет право безвозмездно экспроприировать личную собственность частных немецких граждан и немецких компаний, проживающих или расположенных в пределах Эльзас-Лотарингии, причем вырученные средства зачисляются в счет частичного удовлетворения различные французские претензии»³²⁸.

Но Франции этого было мало: «Эльзас и Лотарингия, так сказать не в счет, – указывал министр иностранных дел А. Бриан, – мы только получаем обратно то, что было отторгнуто от нас…. Эльзас-Лотарингия должна быть восстановлена не «в искалеченном виде», в каком она была в 1815 г., а в границах, существовавших до 1790 года. Территория Саарского бассейна с его полезными ископаемыми должна отойти к Франции, более того, Рейн должен служить оплотом Франции»³²⁹.

«В Сааре вообще не было французского населения… Но разве в прежние времена Саар не принадлежал полностью или частично Франции? Политика и экономика – это еще не все, сказал Клемансо; история также имеет большое значение. Для Соединенных Штатов сто двадцать лет – большой срок; для Франции они мало что значат. Материальных репараций недостаточно, должны быть и моральные репарации, и концепция Франции не может быть такой же, как у ее союзников. Стремление к Саару отвечало, по словам Клемансо, потребности в моральном возмещении ущерба»³³⁰.

На требование отдать Саар Франции, Хауз ответил отказом, «потому что это будет означать передачу Франции 300 тыс. немцев… Мсье Клемансо обозвал меня германофилом и порывисто вышел из комнаты» – вспоминал он³³¹. Ради продолжения мирной конференции Хаузу пришлось пойти на компромисс и в собственность Франции перешли угольные копи Саарской области, дававшие в 1913 г. 12 млн. т угля. Управление областью было передано Лиге Наций сроком на 15 лет, с последующим плебисцитом.

Претензии французов на Рейн крылись в их страхе перед немцами, приходил к выводу Ллойд Джордж: «Нельзя иметь продолжительного разговора с французом без того, чтобы не отдать себе отчета, насколько призрак германских детей пугает Францию и влияет на ее суждения. Эти дети, говорят, вскармливаются для мести…»³³². «В почти мучительном стремлении Франции уничтожить Германию», «занять многочисленными войсками левый берег Рейна и плацдармы», «мы видим, – подтверждал Нитти, – ее страх перед будущим больше, чем просто ненависть»³³³.

«Здесь нет никакого естественного барьера вдоль границы, – пояснял маршал Ф. Фош, требуя отдать левый берег Рейна, – Можем ли мы удержать немцев, если они нападут на нас опять?.. природа создала лишь одну преграду – Рейн. Этот барьер должен быть противопоставлен Германии. Таким образом, Рейн будет западной границей германских народов»³³⁴. «Мы должны (были) захватить немецкую территорию вплоть до Рейна, но, – как отмечал французский посол в Берлине, – Вильсон помешал нам сделать это»³³⁵.

Вместе с этим рухнули надежды Парижа и на создание независимой Рейнской республики, под французским протекторам³³⁶, которая должна была расположиться в 50-ти километровой зоне по правому берегу Рейна, для предотвращения неожиданного развертывания немецких войск. В итоге Рейнская республика переродилась в Рейнскую демилитаризованную зону, оккупированную войсками союзников, причем содержание оккупантов возлагалось на рахитичный германский бюджет³³⁷.

Создавая Чехо-Словакию, творцы версальского мира щедро одарили ее прежними австрийскими землями: Богемией, Моравией, большей частью Австрийской Силезии, Венгерской Словакии и Прикарпатской Руси на территории 140.485 кв. км. Она объединила около 14 млн. жителей, из них 5,5 млн. других национальностей (в том числе и более миллиона богемских немцев). К Чехословакии отошло 75 % промышленности бывшей Австро-Венгрии, в то время как по площади и количеству населения она составляет лишь 20 % старой габсбургской монархии. Чехо-Словакия получила 53 % австрийской химической промышленности, 75 % – бумажной, 76 % – угольной, 78 % – металлургической, около 85 % – текстильной, 93 % – стекольной и 100 % – фарфоровой промышленности³³⁸. Вся эта щедрость была платой за «подвиги» Чехословацкого корпуса во время интервенции в Поволжье, на Урале и в Сибири[11]. Кроме этого Париж преследовал и практические цели: в усилении Чехословакии, он видел укрепление своего «санитарного кордона» против Советской России, и одновременно противовеса Германии на Востоке.