Василий Галин – Политэкономия войны. Заговор Европы (страница 61)

Гитлер, по М. Солонину и А. Солженицену, не был «полезным идиотом» и летом 1932 г. заявлял, «что когда он придет к власти, то он не позволит, чтобы СССР вывозил из Германии машины, а не товары широкого потребления. Поддержка индустриализации СССР, по Гитлеру, должна привести к тому, что СССР через несколько лет начнет конкурировать с германской индустрией...»¹³²⁹. Однако по экономическим и политическим соображениям, не только американцы, но и Гитлер были вынуждены продавать России заводы и технологии. Именно продавать за золото и твердую валюту.

Что же до конкуренции с Германией, то России до этого было еще далеко. Например, М. Горький летом 1917 г. подчеркивал этот факт словами: «Мы не умеем строить машин…»¹³³⁰. Советская Россия становилась по настоящему индустриальной державой фактически лишь в первом поколении. Полуграмотные вчерашние крестьяне по своему менталитету и навыкам были еще далеки даже от средних образцов наследственных германских или английских промышленных рабочих. За редким исключением, недалеко ушел управленческий и бюрократический персонал. А до того, чтобы создавать свои научные школы необходимо было освоить западный опыт, накопленный столетиями, вырастить новое поколение, дать ему соответствующее образование и воспитание, накопить капитал, для того чтобы вложить его в создание и развитие собственной научной базы, а на это были необходимы десятилетия мирной жизни. Ворошилов в те годы отмечал: «У нас есть уже промышленная база, но у нас пока мало людей — конструкторов»¹³³¹. Кроме этого, России необходимо было решить не менее серьезные проблемы политического, экономического… эволюционного созревания.

На Западе, несмотря на непрерывные заклинания о советской угрозе, отлично понимали эти проблемы и как следствие крайне невысоко оценивали боеспособность Красной Армии. Так, «Манчестер гардиан» в 1935 г. твердила: «Красная армия находится в совершенно отчаянном состоянии… Советский Союз не может вести победоносную войну…»¹³³². Аналогичные данные давала и британская разведка. Так, в марте 1939 г. в докладе британских военных атташе в СССР отмечалось, что хотя Красная Армия и ВВС способны достаточно хорошо обороняться, вести серьезные наступательные действия они не могут¹³³³. Чемберлен в том же марте писал: «У меня нет веры в способность России осуществить эффективное наступление»¹³³⁴. Очевидно, это мнение было почти единодушным среди правящих кругов Запада. Аппарат американского военного атташе в Москве, накануне войны, был крайне пессимистичен в оценках боеспособности Красной Армии. Военная разведка США акцентировала ее слабости — обескровленный «чистками» командный состав, неграмотные «безынициативные солдаты», «возможное массовое дезертирство в Прибалтике и на Кавказе». Но главная слабина виделась в «нехватке современного оснащения, вооружения и техники. Советская армия остро нуждается в качественном и количественном наращивании современной авиации, артиллерии и моторизированного транспорта… Она не может противостоять мобильной армии большой огневой мощи, оснащенной современной техникой и вооружением… Трудно представить боеспособную Красную Армию в стране, до сих пор практически неграмотной и технически отсталой»¹³³⁵.

Т.е. по крайней мере в обозримом будущем Россия не представляла военной угрозы для Запада. Да и какая цель могла заставить Советскую Россию двинуться на Европу? Бросить с таким огромным трудом и жертвами наколенный экономический и человеческий потенциал, ради чего? Ради священного торжества над руинами опустошенных войной европейских городов? Не до такой степени… Тогда ради призрачных идей панславянизма? Да, Россия имела стратегические интересы на Балканах и на Балтике, обеспечивавшие ее выход к европейским морям. Однако существовавшее после Версаля равновесие в Европе ее вполне устраивало. Ну, конечно же, ради торжества мировой революции… Но только за два года до этого Сталин почему то прочно похоронил идеи мировой революции в почти полумиллионе могил ее приверженцев. А потом спокойно пожертвовал своей коммунистической репутацией, поддержав республиканцев в Испании, а затем подписав пакт с Гитлером.

Нет, Запад не пугала «победоносная» Красная Армия, Запад боялся самого факта существования Советской России, как растущего экономического и политического конкурента с совершенно чуждой для него культурой.

Запад был не готов к диалогу с любой Россией (советской, монархической, демократической и т. д.) на равных.

Запад привык смотреть на русских как на варваров, а на Россию как на полуколонию, которая в скором времени должна была превратиться в полную колонию. «Россия складывалась и всю дореволюционную историю развивалась как зона западной колонизации… Россия задолго до революции 1917 стала сферой колонизации для западных стран, — перелом, по мнению А. Зиновьева, совершила большевистская революция. — Революция означала, что Запад эту сферу терял… Россия в поразительно короткие сроки стала современным индустриальным обществом. Не случись этого, ей пришлось бы удовлетвориться судьбой западной колонии уже в двадцатые и тридцатые годы»¹³³⁶. Но революция не изменила взглядов Запада на будущее России. Их отражают слова Дарре министра земледелия нацистского правительства: «страна, населенная чуждой расой, должна стать страной рабов, сельскохозяйственных и промышленных рабочих»¹³³⁷. Вполне естественно, что попытка России, как и любой другой колонии, выйти из промышленной зависимости Запада, конкурировать с ним, расценивались Европой не иначе, как бунт рабов[76].

Бурный экономический рост СССР в 1930-х годах означал возвращение России на свой прерванный Первой мировой цикл развития, остановить ее движение в очередной раз могла только новая война. Война против русской цивилизации как таковой. Обе мировые войны становились звеньями одной цепи, отмечает в этой связи большинство историков. Например: В. Шамбаров: «Вторая мировая выглядела, как повторная атака тех же самых позиций после неудачи первого штурма. Атака, осуществленная после получения свежих подкреплений, более тщательно продуманная и подготовленная…»¹³³⁸; И. Фест: «взаимосвязь между Первой и Второй мировыми войнами ощущается на различных уровнях… Гитлер сам всякий раз настойчиво указывал на это»¹³³⁹; А. Фурсов: «многие историки склонны считать 1914–1945 гг. единым военным периодом, по сути непрекращающейся или почти непрекращающейся мировой войной…»¹³⁴⁰; Черчилль вообще назвал этот период «тридцатилетней войной»¹³⁴¹.

Но во Второй мировой было и отличие от Первой. Впечатляющий экономический и промышленный рост СССР сопровождался тем, что там не было безработицы, зато уже было бесплатное медицинское обеспечение и бесплатное образование, были равные возможности, но самое главное СССР был первой в мировой истории страной социализма. А это значит, что теперь уже не средневековые энциклики папы римского или заветы Кальвина, а социалистическая идеология определяла духовные и моральные устои современного мира. Экономическая победа СССР означала победу социалистической идеологии во всем мире, что вступало в смертельную конфронтацию с принципами либерального капитализма, господствовавшего на Западе с XVII в.

О размерах потенциальной угрозы принципам западного мира говорил уровень влияния России на этот мир. Русский социализм впитал в себя основы русской цивилизации, созданной национальной интеллигенцией от Чаадаева и Пушкина до Достоевского, от Добролюбова до Чехова, от Чайковского до Бердяева, которая на базе близости к основам русской жизни придала форму своей — русской цивилизации. Это был русский вклад в мировую цивилизацию, и западный мир страстно нуждался в нем. Именно с русской цивилизацией Гердер еще в конце XVIII в. связывал будущее европейской — с неповторимостью русской души¹³⁴². Но что бы русская цивилизация действительно смогла оказать свое влияние, должна была произойти Русская социалистическая революция — она изменила мир. Неожиданно оказалось, что русский большевизм стал единственным существенным вкладом России в мировую цивилизацию.

Впрочем этот вклад и особенно форма его проявления, были далеко неоднозначны, а зачастую и вообще внешне противоречили фундаментальным основам. И поэтому на Западе многие, проклиная большевиков взывали непосредственно к русской цивилизации. Так, Геббельс еще до того, как присоединился к фашистам в 1918–1924 г. писал в дневнике: Шпенглер «Закат Европы». «Пессимизм». «Отчаяние, мысль о самоубийстве»… «Впервые Достоевский, потрясен. Преступление и наказание». Читаю по ночам»… ««Идиот» величайшее впечатление»… «Все эти книги о раннем христианстве происходят не из чего иного, как из сильнейшей тоски по Духу Святому. Гуптман, «Безумец во Христе». Пока первая книга на немецком языке на эту тему. Но насколько этот «Безумец» уступает «Идиоту» Достоевского. Россия найдет новую христианскую веру со всем своим юношеским пылом и детской верой, с религиозной скорбью и фанатизмом»¹³⁴³. «Великая русская музыка». «Русская музыка, моя старая незабываемая привязанность»¹³⁴⁴. Геббельс продолжал: «Русская психология так наглядна, поскольку она проста и очевидна. Русский не ищет проблем вне себя, поскольку он носит их в своей груди. Россия, когда же ты проснешся? Старый мир уже жаждет твоего освободительного деяния! Россия, ты надежда умирающего мира!»¹³⁴⁵ «Свет с Востока… С Востока идет идея новой государственности, индивидуальной связи и ответственности перед государством…»¹³⁴⁶ — восклицал Геббельс[77].