Василий Галин – Политэкономия войны. Заговор Европы (страница 57)

По мнению Дж. Макдоно: «Единственным фактором, толкнувшим Верховное командование немецкой армии на войну, была их «зацикленность» на идее, что рейху грозит упадок и гибель, если он не одержит победу в тотальной войне»¹²⁴⁷. Бетман отмечал: «Кайзер ожидает войну, думает, она все перевернет. Пока все говорит о том, что будущее принадлежит России, она становится больше и сильнее, нависает над нами, как тяжелая туча»^ШЙ. М. Шелер утверждал, что единственной подлинной целью Германии является объединение всего континента против России. Запад должен понять, что только могущественная Германия, вставшая между Балтикой и Черным морем, может защитить его от растущей мощи России¹²⁴⁹. Автор книги «Гении войн» знал, о чем говорил. Темпы экономического роста России были впечатляющими. Вся Европа с ужасом наблюдала за стремительным ростом русского гиганта. Еще два-три десятилетия таких темпов развития — и Россия по численности населения и промышленному потенциалу должна была превзойти все великие европейские державы, вместе взятые[67]. Английский историк Дж. Сили в конце XIX в. писал: «Если Соединенные Штаты и Россия продержатся еще полстолетия, то совершенно затмят такие старые государства, как Франция и Германия, и оттеснят их на задний план. То же самое случится с Англией, если она будет считаться только европейскою державою…»¹²⁵⁰.

Эти слова имели под собой веские основания. Темпы промышленного развития России на рубеже веков, несмотря на кризисы, войны и революции, были самыми высокими в Европе. И они все время увеличивались, после 1910 г. достигая 8—11 % в год. Население России всего за 17 лет, с 1897 по 1914 гг., выросло почти на 50 млн. человек, (что было сопоставимо с численностью населения всей Германии)[68].

Среднегодовые темпы роста промышленного производства и экспорта в 1870–1913 гг. в %¹²⁵¹.

Прирост численности населения за 1880–1910 гг., в %¹²⁵²

Быстрый экономический рост России обострял чувство страха неизвестности перед будущим деловой и политической элиты Германии до панического состояния. Он перевешивал даже страх перед возможностью военного поражения. В. Шубарт в этой связи замечал, что для Запада руководящим посылом является «принцип страха. Его назначение — лишить будущее ужаса неизвестности»¹²⁵³. А Бисмарк в свое время дал меткое определение превентивной войне против России: «Самоубийство из-за страха смерти»¹²⁵⁴.

Накануне обоих мировых войн, отмечал В. Шубарт, чувство страха в Европе и прежде всего в Германии доминировало над всеми остальными¹²⁵⁵. Аналогичные ощущения накануне Первой мировой передавал в своих воспоминаниях Э. Грэй: «Вместо чувства безопасности воцарилось увеличивающееся с каждым годом чувство страха… Таково было общее состояние Европы; подготовка к войне порождала страх, а страх предрасполагает к насилию и катастрофе»¹²⁵⁶. Э. Хауз в июне 1914 г. сообщал президенту: «Я нахожу, что Англия и Германия имеют одно общее чувство, и это чувство есть страх…»¹²⁵⁷.

Именно к этому периоду относятся слова Вильгельма И: «…я ни малейшим образом не сомневаюсь, что Россия систематически готовится к войне с нами, и сообразно с этим я веду свою политику». Дважды в той же надписи он повторяет: это «вопрос расы»¹²⁵⁸. Гинденбург: «Расовая ненависть является причиной антагонизма между Россией и нами»¹²⁵⁹. В основу расовой доктрины Вильгельма легли труды англичанина X. Чемберлена. Последний утверждал, что Германия является «спасительницей человечества»; она должна хранить себя от двух зол — «янкизированного англосаксонства и татаризированного славянства»¹²⁶⁰. Император Вильгельм ввел борьбу против «славизма» в общую программу своей мировой политики. Мы даже знаем, кто был посредником при усвоении этой не новой, но обновленной идеи. «В особенности приобрел мое доверие, — признает он, — балтийский профессор Шиман, автор работ по русской истории…»¹²⁶¹. По словам Д. Макдоно, Шиман одарил Вильгельма изрядной долей «балтийского менталитета». Бюлов считал, что влияние Шимана на кайзера перешло разумные рамки¹²⁶².

Кайзер неоднократно заявлял: «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами…»¹²⁶³. На знаменитом Военном совете 8 декабря 1912 г. начальник Генерального штаба граф фон Мольтке-младший потребовал довести до сознания страны «при помощи печати национальную заинтересованность в войне с Россией», и вполне в этом духе вскоре после того газета «Гамбургер Нахрихтен» потребовала неизбежной решающей борьбы с Востоком. Весь вопрос в том, подхватывала «Германия», кто будет властвовать в Европе — германцы или славяне¹²⁶⁴. В 1914 г. германская пресса кричала: «пора всех славян выкупать в грязной луже позора и бессилия» и о том, что грядущая война будет расовой, станет «последним сражением между славянами и германцами».

Восточная угроза со временем приобрела характер некого ритуального заклинания. Так, в 1915 г., несмотря на то, что война с Россией уже шла, статс-секретарь иностранных дел фон Ягов снова убеждал императора и правительство: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой, как кошмар. Несмотря на влияние Западной цивилизации, открытое для нее Петром Великим и германской династией, которая последовала за ним, фундаментально византийско-восточная культура отделяет русских от латинской культуры Запада. Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной по отношению к германо-латинским народам Запада»¹²⁶⁵.

Национализм легко находил отклик на Западе, играя на чувствах англичан и французов, которые относились к русским с откровенным пренебрежением. Так, например, французский посол в России Палеолог в 1915 г., писал: «По культурному развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия — одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные — это сливки человечества…»¹²⁶⁶. Русский военный агент во Франции граф Игнатьев в том же 1915 г. после разговора с Петэном пришел к выводу, что тот вообще «принимал нас за дикарей»¹²⁶⁷.

Английское общественное мнение, на протяжении столетий старательно обрабатываемое прессой, было далеко от симпатий к своему давнему сопернику. Б. Такман в этой связи приводила следующий пример: «В 1908 г. Эдуард, к неудовольствию своих подданных, нанес официальный визит русскому царю на императорской яхте в Ревеле. Англичане рассматривали Россию, как старого врага времен Крыма, а что касается последних лет — то как угрозу, нависшую над Индией. Либералы и лейбористы считали Россию страной кнута, погромов и казненных революционеров 1905 года, а царя, как заявил Рамсей Макдональд, — «обыкновенным убийцей»¹²⁶⁸. Министру иностранных дел Грею пришлось долго убеждать свою «передовую интеллигенцию», что Антанта между Россией, Францией и нами будет абсолютно безопасна. Уступая общественному мнению, английская дипломатия повернула дело так, что формально визита Эдуарда вроде и не было. Он прибыл не в Петербург, а в Ревель (Таллин), со своей яхты не сходил, оставаясь на британской территории…»¹²⁶⁹. Постоянный подсекретарь британского МИДа А. Николсон зайвлял в 1913 г.: «Для меня это такой кошмар, что я должен почти любой ценой поддерживать дружбу с Россией».

Эти настроения не были секретом. Даже Керенский начинал в эмиграции свою рукопись «История России» словами: «С Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали…»¹²⁷⁰. Об этом же еще в 1889 г. писал Р. Фадеев: «Несмотря на блеск нынешнего государственного положения России, мы все-таки чужие в Европе; она признает и будет признавать наши права настолько лишь, насколько мы действительно сильны. Кто этого не знает?»¹²⁷¹. Действительно, в момент бессилия России эти настроения проявились в полной мере. О времени интервенции англичан на Север России в 1919 г. командующий русскими войсками генерал В. Марушевский вспоминал: «Роулинсон принял нас как какой-нибудь вице-король принял бы негритянскую депутацию»¹²⁷². В. Игнатьев, член правительства Северной области, отмечал, что чины английского командования держали себя «крайне нагло, точно среди туземцев завоеванной колонии»¹²⁷³.

А. Деникин, находясь в Европе, не мог прийти в себя: «…непонимание роли России я встречал почти повсюду в широких общественных кругах, даже долгое время спустя после заключения мира, скитаясь по Европе. Карикатурным, но весьма характерным показателем его, служит мелкий эпизод: на знамени-хоругви, поднесенной маршалу Фошу «от американских друзей», изображены флаги всех государств, мелких земель и колоний, так или иначе входивших в орбиту Антанты в Великую войну; флаг России поставлен на… 46-е место, после Гаити, Уругвая и непосредственно за Сан-Марино…»¹²⁷⁴

Не смотря на стремительный предвоенный рост, Россия потерпела поражение в мировой войне. Революции и большевики стали его следствием. О причинах грядущих событий еще в мае 1914 г. на VIII съезде представителей промышленности и торговли в Петербурге говорил один из крупнейших промышленников России, П. Рябушинский, который призывал «к скорейшей индустриализации народной жизни, ибо иначе Россия отстанет от мировых держав»¹²⁷⁵. Спустя два года, накануне революции, осенью 1916 г„Рябушинский констатировал «Обстоятельства войны, думаю бесповоротно утвердили во всей стране, начиная от бывшей фритредерской интеллигенции и кончая необразованными массами, сознание необходимости собственной промышленности»¹²⁷⁶. М. Горький описывал царское наследие доставшееРоссии, весной 1917 г.: «Промышленность, техника — в зачаточном состоянии и вне прочной связи с наукой; наука — где то на задворках в темноте и под враждебным надзором чиновника…»¹²⁷⁷. Горький приходил к выводу, что Германия била Россию своей «культурой и прекрасной организацией».