Василий Галин – Политэкономия войны. Заговор Европы (страница 47)

Бравый генерал Петен приказал французской полиции вместе с гестапо вести борьбу с участниками Сопротивления и передал Гитлеру французских политических заключенных, евреев и немцев, бежавших от нацистского режима. По приказу Петена правительство Виши помогало фашистам, отправляя в Германию сырье и посылая французских рабочих на немецкие заводы.

Мог ли в таких условиях Сталин рассчитывать на мораль и добросовестность великих демократий — Франции и Англии?

Английский журнал «Контемпорери ревью», отвечая на этот вопрос, в те дни писал: «Что бы ни говорили о Сталине, он является наиболее находчивым и наиболее реальным политиком нашего времени; он никогда не занимается абстракциями… Сталин знает цену политических программ и манифестов… главным образом он хочет, чтобы не было никаких уверток, которые дали бы возможность западным демократиям втянуть его в войну с Германией и затем оставить одного… (Сталин) подозревает, что именно к этому стремились английский и французский кабинеты, и поэтому не желает рисковать в этом деле»¹⁰⁵⁷.

К. Типпельскирх: «Русские не были склонны ставить себя в зависимость от политики западных держав и дать им втянуть себя в войну. Они понимали, что им, возможно, пришлось бы нести главную тяжесть борьбы против Германии…»¹⁰⁵⁸. У. Черчилль: «Мюнхен и многое другое убедили Советское правительство, что ни Англия, ни Франция не станут сражаться, пока на них не нападут, и что в этом случае от них будет мало проку»¹⁰⁵⁹. Для того, чтобы появился реальный, а не декларируемый Второй фронт, Англию и Францию необходимо было заставить вступить в войну, что Сталин и сделал, заключив пакт с Германией. «Самое главное, что подчеркивалось потом в официально изданной «Истории дипломатии», — в Кремле возросла уверенность, что если Германия и нападет на Россию, то к этому времени западные демократии уже будут в состоянии войны с ней и Советскому Союзу не придется противостоять ей в одиночку, чего опасался Сталин летом 1939 года. Это, безусловно, верно», — отмечал У. Ширер¹⁰⁶⁰.

Даже такой историк, как Б. Соколов, весьма далекий от симпатий к Сталину, в этой связи отмечает: «в 1939–1941 годах СССР и Германия были фактически союзниками. Благодаря этому Гитлер смог разгромить и оккупировать Польшу и Францию, установить контроль над Норвегией и Балканами. Однако тем самым он сделал неизбежным союз Англии и стоявших за ней США с Советским Союзом, что предопределило конечное поражение Германии»¹⁰⁶¹.

Фактическим союзником Германии был не только СССР, но и Швейцария, и Швеция, и США…, да, они не заключали пакта с Германией, но чем от него отличался их нейтралитет? Швеция и США точно так же спокойно наблюдали, как Германия громит Польшу, Францию, Балканы, Норвегию, точно так же торговали с Германией. Почему же именно СССР, проклятый и разоренный европейцами, превращенный ими в изгоя, должен был идти умирать за них? СССР превратился в сильнейшую страну Европы не благодаря, а вопреки активным усилиям Англии, Франции, Польши… огромной ценой жертв и напряжения собственных ресурсов, и теперь он должен был бросить свой созданный огромной кровью экономический потенциал ради них на чашу весов?

Германии было достаточно нейтралитета СССР в войне на Западе, чем бы в этом случае СССР отличался от США? Но почему в отличие от США и Швеции, благодаря своему нейтралитету в очередной раз наживавшихся на европейской крови, Сталин пошел на подписание пакта? — Он считал войну неизбежной и сознательно готовился к ней. Он должен был победить, а для этого СССР необходимо было решить ряд стратегических задач, и поэтому Сталин пошел на подписание пакта, ставшего началом освобождения Европы от фашизма.

— Во-первых, пакт предотвращал возможность заключения «нового Мюнхена».

«Новый Мюнхен» был не только возможен, а являлся логичным следствием всей англо-французской политики межвоенного периода. Мало того, «новый Мюнхен» был призван не столько отвести угрозу войны от Парижа и Лондона, сколько сделать Германию англо-французским инструментом войны против Советской России. К подобным выводам приходили не только советские руководители, но и по сути вся «мощная когорта канадских, английских и американских историков, которые видели в умиротворении только выражение профашистской и антикоммунистической идеологии»¹⁰⁶².

Э. Нольте даже назвал свою известную книгу, посвященную тому периоду— «Европейская гражданская война»¹⁰⁶³. Действительно — это была Европейская гражданская война, где по одну сторону, стоял СССР по другую фашистская Германия вместе с «демократическими» странами Запада. Это была гражданская война русского социализма и западного либерального капитализма, образца XVII в. Француз А. Симон в своем исследовании, посвященном началу войны приходил к выводу, что «Запад буквально вскормил гитлеровскую Германию, рассчитывая, что она станет его бастионом против СССР. Грядущая мировая война трактовалась как «война цивилизаций». Даже когда «внутри» самого Запада уже шла война, Франция снимала со своего фронта танки и самолеты и посылала их против СССР. Любая страна, принимавшая помощь СССР, автоматически становилась врагом. Как с врагом Запада поступили с республиканской Испанией… Еще более красноречива фразеология, с которой западные политики обращались к президенту Чехословакии, заставляя его принять ультиматум Германии. Приняв помощь русских, Чехословакия стала бы врагом всего Запада и жертвой его крестового похода»¹⁰⁶*.

Ш. Рист, в то время управляющий французским банком, отмечал в своем дневнике: «То, о чем в будущем, вероятно, забудут, но что нужно запомнить, это огромная роль общественного консерватизма, страх перед коммунизмом и большевизмом, который играл большую роль в последние годы во внешней политике Франции и Англии. Этот страх ослеплял некоторых, делал их неспособными оценивать определенные события иначе, как через эту искажающую призму. Отсюда скрытая, но очевидная симпатия даже к Гитлеру, к его методам и жестокости. Думали лишь о том, что демократическое правительство во Франции не будет достаточно сильным, чтобы их защитить. Видимость сохраняющегося порядка, отсутствие острых социальных конфликтов не успокаивали их. Им нужно было внешнее проявление полицейской силы так же, как им нужен был образ воинствующего коммунизма, и для этого они не останавливаются даже перед покушениями, которые сами совершают, но при этом обвиняют в них коммунистов»'⁰⁶³.

М. Карлей: «Для многих британских тори и французских консерваторов кооперация с Советским Союзом никогда не была приемлемой альтернативой. До 1939 года фашизм или нацизм не воспринимались как абсолютное зло, хотя такая форма правления и пользовалась дурной репутацией. Наоборот, фашизм был эффективным оружием против коммунизма и социализма, барьером для экспансии большевизма за пределы Советского Союза»¹⁰⁶⁶. «Угроза была столь серьезна, что союзные силы взяли Советскую Россию в блокаду, наладили тайные связи с ее внутренними врагами и послали войска, чтобы остановить большевистскую опасность. У союзников не было сил подавить революцию, но они никогда с нею не смирились, злоба и страх сохранялись и через много лет после того, как большевики победили»¹⁰⁶⁷.

Молотов позднее подтвердит, что советское правительство заключило пакт о ненападении с Германией только для того, чтобы предотвратить англо-германское соглашение¹⁰⁶⁸. Именно провал планов «крестового похода» Запада против СССР увидел в Пакте Молотова — Риббентропа, один из наиболее известных идеологов «холодной войны», Дж. Кеннан. Он обвинил в заключении пакта не Сталина, а… Гитлера: «Заключение Гитлером пакта о ненападении со Сталиным и поворот его штыков против французов и англичан означали колоссальное предательство западной цивилизации… Сближение западных держав с Советским Союзом было результатом политики нацистов, за что те должны нести самую серьезную ответственность перед историей»¹⁰⁶⁹.

— Во-вторых, пакт давал СССР уникальную возможность технического переоснащения.

5 января 1939 г. Германия предложила возобновить замороженные в-конце марта 1938 г. переговоры о предоставлении СССР кредита в 200 млн. марок, немцы дополнительно предложили уступки в сроках кредита и снижении процентов по нему¹⁰⁷⁰. А. Буллок пишет, что немцы были ошеломлены, когда увидели, чего хотят русские. Меморандум директора отдела экономической политики министерства иностранных дел Э. Виля от 11 марта гласил: «хотя Германии недостает русского сырья, хотя Геринг постоянно требует его закупки, рейх просто не в состоянии снабжать СССР теми товарами, которые придется поставлять в обмен»¹⁰⁷¹.

Переговоры возобновились 17 августа, когда в ответ на предложение Германии нормализовать советско-германские отношения¹⁰⁷² глава советского правительства В. Молотов ответил: «Правительство СССР считает, что первым шагом к такому улучшению отношений между СССР и Германией могло бы быть заключение торгово-кредитного соглашения»¹⁰⁷³. Фактически Молотов поставил ультиматум — пакт в обмен на кредит. 19 августа было подписано советско-германское кредитное соглашение[53], кроме этого, предусматривалось размещение советских заказов в обмен на поставки сырья и продовольствия¹⁰⁷⁴.