Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 76)
Точно та же в Сибири, подтверждал Колчака, «в самых казалось бы маленьких отрядах, создавались особые органы контрразведки… Эти органы контрразведки самочинно несли полицейскую и главным образом политическую работу, которая заключалась в том, что бы выслеживать, узнавать и арестовывать большевиков…, основания, по которым производились действия органов контрразведки, были совершенно произвольными…, никакой связи с прокуратурой не существовало, и само понятие «большевик» было до такой степени неопределенным, что под него можно было подвести что угодно… Формально они (контрразведки) не существовали никогда, и таким образом любая часть могла сказать, что никакой контрразведки у нее нет. С точки зрения военных чинов, это было средство борьбы»[1882].
«Ходило много рассказов относительно этих органов. Не знаю насколько они были справедливы, — отмечал Колчак, — но это был сплошной кошмар…, как со стороны большевиков, так и со стороны тех которые боролись с ними… Методы борьбы были одни и те же»[1883]. Контрразведывательные службы в Добровольческой армии, подтверждал бывший начальник петроградского охранного отделения ген. Глобачев, своим составом и «приемами мало чем отличались от Чека»[1884].
«Контрразведка, — по воспоминаниям, в то время редактора газеты «Вечерние Новости» из Екатеринослава, — развила свою деятельность до безграничного дикого произвола…, контрразведка ввела кошмарную систему «выведения в расход» тех лиц, которые ей почему-то не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала»[1885].
Характеризуя деятельность колчаковской контрразведки, военный министр Будберг писал: «Сейчас отношения старших начальников очень портятся благодаря гнусной и чисто провокационной деятельности многих видных представителей контрразведки, которая ядовитой плесенью обволокла верхи управления и многих высоких начальников, незаметно для них втянув их в свою атмосферу сыска, влезания в чужие души и мысли, и размазав эту нравственную грязь по всей стороне военного управления…»[1886].
«Полупочтенное всегда учреждение контрразведки, — продолжал Будберг, — впитавшей в себя функции охранного отделения, распухло теперь до чрезвычайности и создало себе прочное и жирное положение, искусно использовав для сего атмосферу гражданской войны, политических заговоров и переворотов и боязни многих представителей предержащей власти за свою драгоценную жизнь и за удержание власти. Все это сделало главарей контрразведки большими и нужными людьми… и открыло самые широкие и бесконтрольные горизонты для их темной, грязной и глубоко вредной деятельности… контрразведка — это огромное учреждение, пригревающее целые толпы шкурников, авантюристов и отбросов покойной охранки… Все это прикрывается самими высокими лозунгами борьбы за спасение родины, и под этим покровом царят разврат, насилие, растраты казенных сумм и самый дикий произвол… Если мое краткое соприкосновение с чинами прежней охранки дало мне такие случаи, как подполковник Заварицкий и ротмистр Фиотин, посылавшие людей на виселицу и на каторгу ради отличия и получения внеочередной награды то, что же должно быть теперь…?»[1887]
Подобными примерами переполнены, как работы исследователей белого террора[1888], так и воспоминания непосредственных свидетелей и даже самих участников этих событий. На всех фронтах всех Белых армий повторялась одна и та же картина, и белый Юг, здесь ничем не отличался от белой Сибири или белого Северо-Запада России:
Подводя итог «белому террору», непосредственно знакомый с настроениями и практикой обоих сторон, бывший председатель самарского КОМУЧа, один из лидеров эсеров Вольский приходил к выводу, что «
Представители интервентов, непосредственные свидетели событий, приходили к подобным выводам: «призовите на суд истории, — говорил на слушаниях комиссии сенатора Овермана 22 февраля 1919 г. журналист А. Вильямс, — с одной стороны большевиков, обвиняемых в красном терроре, а с другой стороны — белогвардейцев и черносотенцев, обвиняемых в белом терроре, и предложите им поднять руки, мозолистые и загрубелые от работы руки рабочих и крестьян будут сиять белизной по сравнению с обагренными кровью руками этих привилегированных леди и джентльменов»[1890].
«В Восточной Сибири, совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, — подтверждал командующий американскими войсками в Сибири ген. У. Грейвс, — если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось 100 человек, убитых антибольшевистскими элементами»[1891]. Грейвс сомневался в том, «чтобы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и с наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака»[1892].
Эксцессы на почве разнузданности
Главным мотивом этой деятельности является месть…, все те ужасы, которые творились…, происходили на почве мести.
«Жестокость повсюду порождали большевики — эти отрицатели всякой «буржуазной» морали первые разнуздали гражданскую войну. На них лежит, — утверждал Мельгунов, — вина за дикость произвола, они морально ответственны за темные пятна междоусобной борьбы»[1894]. «Насилие большевиков так сильно повлияло на некоторые интеллигентские группы, что, — по словам члена сибирского правительства В. Утгофа, — борьба с большевизмом стала для них самоцелью»[1895].
Примером тому мог служить один из видных представителей «белой» идеи В. Шульгин, который обосновывал свою борьбу тем, что «красные — грабители, убийцы, насильники. Они бесчеловечны, они жестоки. Для них нет ничего священного… Они отвергли мораль, традиции, заповеди господни. Они презирают русский народ. Они озверелые горожане, которые хотят бездельничать, грабить и убивать, но чтобы деревня кормила их. Они, чтобы жить, должны пить кровь и ненавидеть. И они истребляют «буржуев» сотнями тысяч. Ведь разве это люди?… Они убивают, они пытают… Разве это люди? Это звери…»[1896].
Однако первым, официальный приказ о введении массового террора, в феврале 1918 г. отдал ген. Корнилов: «Не берите в плен этих преступников (большевиков). Чем больше они будут бояться, тем более великой будет наша победа»[1897]. И пленных действительно не брали, подтверждает Кенез, «русские офицеры были фанатичными антибольшевиками и относились к бойцам Красной Армии с невероятной ненавистью…»[1898]. «С пленными, — подтверждал деникинский ген. А. Лукомский, — наши войска расправлялись с большой жестокостью»[1899].
Уже 1-й Кубанский («Ледяной») поход, в феврале 1918 г., под командованием Л. Корнилова, был отмечен массовым террором по отношению к тем, кого прямо или косвенно можно было отнести к большевикам или им сочувствующим: Первое сражение похода произошло 6 марта в Лежанке, на границе Ставропольской области и Кубани. Большинство населения станицы сочувствовало большевикам и ему пришлось спасаться бегством[1900]. По свидетельству Р. Гуля, после боя в Лежанке было расстреляно до 60 пленных, после чего офицерами в деревне был учинен самосуд. Потери белых составили 3 человека убитыми 17 ранеными. В Лежанке осталось 507 трупов[1901]. И это был только первый бой. Всего из 80 дней, которые продолжался 1-й Кубанский поход, Добровольческая армия вела бои 44 дня[1902].
«Расстрелы были необходимы, — оправдывался участник «Ледяного похода» Н. Богданов, — При условиях, в которых двигалась Добровольческая армия, она не могла брать пленных»[1903]. «Без всяких приказов, — подтверждал Деникин, — жизнь приводила во многих случаях к тому ужасному способу войны «на истребление»…»[1904].
«По указанию станичного правления комендантской командой дивизии арестовывались причастные к большевизму станичники и приводились в исполнение смертные приговоры. Конечно, тут не обходилось без несправедливостей, — признавал Врангель, — Общая озлобленность, старая вражда между казаками и иногородними, личная месть, несомненно, сплошь и рядом играли роль, однако со всем этим приходилось мириться. Необходимость по мере продвижения вперед прочно обеспечить тыл от враждебных элементов, предотвратить самосуды и облечь, при отсутствии правильного судебного аппарата, кару хотя бы подобием внешней законной формы, заставляли мириться с этим порядком вещей. Наши части со своей стороны, имея неприятеля и спереди и сзади, будучи ежедневно свидетелями безжалостной жестокости врага, не давали противнику пощады. Пленных не брали»[1905].
Войска «цивилизованных» интервентов находясь в гораздо лучших условиях и имевшие более или менее стабильный тыл, тем не менее, как свидетельствовал их командующий на Севере России английский ген. Айронсайд, придерживались тех же правил «пленных не брали»[1906]. Р. Альбертсон, сотрудник «Христианской ассоциации молодежи», вспоминал о своем пребывании на Севере России в 1919 г.: «Мы применяли против большевиков химические снаряды. Уходя из деревень, мы устанавливали там все подрывные ловушки, которые только могли придумать. Один раз мы расстреляли больше тридцати пленных… Каждую ночь пленных пачками уводили на расстрел»[1907].