Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 58)
«Одним из крупнейших препятствий к водворению порядка и законности, — подтверждал Будберг, — являются атаманы и окружающие их банды насильников, интриганов из темных жуликов, прикрывающих высокими и святыми лозунгами всю разводимую ими грязь и преследование личных, шкурных, честолюбивых, корыстолюбивых, чрево- и плотоугодных интересов. Для этих гадин восстановление порядка и закона, все равно, что появление солнца для ночных пресмыкающихся, ибо с восстановлением закона приходит конец их вольному, разгульному и развратному житью…, они драпируются в ризы любви к отечеству и ненависти к большевизму. Каторжный Калмыков двух слов не скажет, что бы не заявить, что он идейный и активный борец против большевизма…»[1433]. Но «мы бессильны справиться с гнездящимся там (в тылу) преступным элементом…»[1434], — отмечал Будберг, — «Яд атаманщины и сладость беззаконного существования слишком глубоко всюду проникли, и нам не справиться с этим злом; нас оно вероятно съест…»[1435].
«Красным» удалось придать этой неоформленной стихии более организованные формы, чему способствовала близость классовых интересов. Однако, несмотря на это, внутренняя сущность «русского бунта» менялась очень медленно, с большими жертвами и трудом. Наглядно этот факт отражала «закулисная история» 1-й Конной армии Буденного, описанная В. Генисом:
«Доношу, — сообщал начальник 8-й кавдивизии Червонного казачества В. Примаков, — что вчера и сегодня через расположение вверенной мне дивизии проходила 6-я дивизия 1-й Конной армии, которая по пути производит массовые грабежи, убийства и погромы…, военком дивизии и несколько лиц комсостава несколько дней тому назад убиты своими солдатами за расстрел бандитов. Солдатские массы не слушают своих командиров и, по словам начдива, ему больше не подчиняются. 6-я дивизия идет в тыл с лозунгами «бей жидов, коммунистов, комиссаров и спасай Россию», у солдат на устах имя Махно как вождя, давшего этот лозунг»[1436].
И подобные донесения поступали практически из всех городов, через которые прошла 1-я Конная, например, при занятии ею Ростова «город, — писал Р. Гуль, — задохнулся в убийствах и насилиях дорвавшихся до солдатской радости мародерства буденновцев. Тут бы самого Маркса повесила на фонарном столбе вверх ногами эта мужицкая, пугачевская конница»»[1437]. «Настроение частей…, — сообщал сотрудник политинспекции Юго-Западного фронта, — боевое: бей жидов и коммунистов и спасай Россию. И, действительно, переплетаются эти два элемента. Армия боевая, но антикоммунистическая. Нередко можно было слышать: покончим с Врангелем, пойдем воевать с коммуной, пойдем «чистить тыл»… Барахольство процветает. В ячейках появился даже целый ряд ответственных товарищей со следующими за ними тачанками с лисьими шубами и другим барахлом… Население, где проходили части 1-й Конной, было в буквальном смысле терроризировано»[1438].
Характер Первой конной, отмечает историк В. Генис, определялся тем, что она состояла в основном из крестьян — бывших партизан, а также, по свидетельству члена Реввоенсовета армии А. Окулова, из элементов «деклассированной вольницы, для которых ничего не нужно, как только «немножко резать», — кого, за что — это решительно безразлично». Хотя малограмотные в политическом отношении бойцы называли себя большевиками, говорить об их сознательной приверженности программе РКП(б) не приходилось, так как в их массе нередко звучали разговоры: «Вот разобьем казаков, а потом примемся за коммунистов», и даже начдив Думенко предупреждал своих политработников: «Если будете агитировать о коммунизме, вас убьют»[1439]. Г. Сокольников, командующий 8-й армией, считал, что «партизанско-махновские формирования Конармии представят в будущем еще больший военный и политический минус, чем в настоящем, и явятся если не прямым орудием политической авантюры, то во всяком случае рассадником бандитизма и разложения»[1440].
В свое оправдание руководители Первой конной заявляли, что Конармия олицетворяет «крестьянскую стихию», что армия вынуждена самоснабжаться и производить «необходимый грабеж», поскольку, в отличие от пехотных частей, «потребности ее выше, так как она слагается из бойцов и коней, между тем удовлетворение отстает больше при ударном и рейдовом характере операций». Основной же аргумент руководителей Конармии заключался в том, что вспышки бандитизма, будучи явлением нормальным, понятным, естественным и неизбежным, никогда не имели массового характера, ибо «армия с нездоровыми уклонами не могла бы побеждать, а если бы и побеждала, то при первой неудаче она развалилась»[1441].
Под давлением ЦК РКП(б) в конце 1920 г. Реввоенсовет Первой Конной подписал приказ о расформировании части замешанных в преступлениях полков и предании суду «всех убийц, громил, провокаторов и их сообщников», 130 человек было расстреляно, около 200 приговорены к заключению, но позже переведены в другие части. Параллельно с карательными акциями, проводилась воспитательная работа, для чего в Конармию из Москвы был послан ряд видных большевистских функционеров[1442]. Однако это мало помогло и в начале 1921 г. К. Ворошилов снова признавал: Первая Конная «переживает серьезнейший кризис, и ее нужно лечить радикально и спешно, и к этому нужно приступить немедленно»[1443].
В «непотопляемости» Буденного очевидно сыграл вклад Первой Конной в разгром Белых Армий, по свидетельству Тухачевского, «в России никогда не было конницы, равной Конармии…», а Буденный это «исключительного таланта самородок» и «самый способный командарм»[1444]. Не меньшую роль, по мнению Гениса, сыграло и заступничество за Буденного члена реввоенсовета и «военной оппозиции» (выступавшей за сохранение партизанских методов управления армией, против строительства регулярной армии и привлечения военспецов) Ворошилова, и, тесно связанного с ними еще по обороне Царицына в 1918 г., члена Политбюро ЦК РКП(б) Сталина[1445].
«Холодное чудовище»
Есть жестокость во всяком государстве, оно имеет природу «холодного чудовища». Но без государства человечество на том уровне, на котором оно находится, было бы ввергнуто в еще более жестокое, звериное состояние.
Беспощадную войну большевиков с «русским бунтом» Грациози подает, как их войну против собственного народа[1447]. На самом деле беспощадная война большевиков с бунтом, являлась единственным средством спасения этого самого народа. Закономерность этой войны строится на том, пояснял «белый» ген. Головин, что «каждая революция, даже такая, которая приводит к освобождению народов, в своей основе построена на насилии. Она начинается с актов разрушения и, следуя законам социальной психологии, она по мере своего развития все более становится разрушительной. Разбушевавшаяся стихия может быть остановлена только силой…»[1448].
«С элементами «ставящими себе прямое разрушение всякого порядка и посягательство на чужие права», нельзя ограничиваться одними увещеваниями, призывал 26 апреля 1917 г. ни кто иной, как лидер российских либералов Милюков, с ними «необходима настойчивая борьба, не останавливающаяся перед применением всех находящихся в распоряжении государства мер принуждения. Всякая нерешительность в этом направлении, по глубокому убеждению партии народной свободы, будет иметь неминуемым последствием развитие анархии и рост преступности»[1449].
Объективная неизбежность и бескомпромиссность этой борьбы диктуется не идеологией, а условиями, при которых возможно существование любой цивилизации: государство и общество могут существовать при монархии или республике, при диктатуре или демократии, при «белых» или при «красных», они не могут существовать только при анархии. Поэтому беспощадная борьба с хаосом и анархией становится для государства и самого народа вопросом борьбы за выживание.
Любимец русской либеральной общественности Бунин в отчаянии взывал к памяти Ивана Грозного: «Цари и «попы» многие могли предчувствовать, зная и помня летописи русской земли, зная переменчивое сердце и шаткий разум своего народа, его и слезливость и «свирепство», его необозримые степи, непроходимые леса, непролазные болота, его исторические судьбы, его соседей, «жадных; лукавых, немилостивых», и его «младость» перед ними, его всяческую глушь и дичь, и его роковую особенность: кругами совершать свое движение вперед, — знали, словом, все то, от напасти чего все-таки спасали его «цари и попы», подвижники и святители…, — все то, что заставило Грозного воскликнуть: «аз семь зверь, но над зверьми и царствую!» — все то, что еще слишком мало изменилось до наших дней, да и не могло измениться по щучьему веленью при всех этих степях, лесах, топях и за такой короткий срок, который насчитывается настоящей русской государственности»[1450]. «О, как я, — восклицал французский посол Палеолог, — понимаю посох Ивана Грозного и дубинку Петра Великого!»[1451]
Один из идеологов «белого» движения Шульгин обращался за примером подавления «крестьянского бунта» во время Первой русской революции к Столыпину: «он понимал, что несвоевременная жалость есть величайшая жестокость, ибо та жалость понимается как трусость, окрыляет надежды, заставляет бунт с еще большей свирепостью бросаться на власть, и тогда приходится нагромождать горы трупов там, где можно было бы обойтись единицами. Он сурово наказывал, чтобы скорее можно было бы пожалеть… Он был русский человек… Сильный и добрый…»[1452].