Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 50)

Гражданская война привела к тому, что «на Руси, — приходил к выводу видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — в сущности, ни стало никакой власти. А между тем потребность во власти сильной чувствовалась всеми…»[1248]. «Когда регулярная (гражданская) война прекратилась, на сцену выступили местные бандиты», и тогда, подтверждал с Украины меньшевик А. Мартынов, «крестьяне стали искать сильную власть, которая пускай и была жестокой, но гарантировала стабильность»[1249]. «По правде скажу, что наши крестьяне так устали, что хотят только спокойствия, — приводил ген. Сахаров слова одного из сибирских священников, — да чтобы крепкая власть была, а то много уж больно сброда всякого развелось за последние годы… А до остального они равнодушны: что белые, что красные, — они не понимают и не хотят никого»[1250].

«И город и деревня жаждали власти, — подтверждал Штейфон, — власти не призрачной, а твердой и справедливой. В представлении населения мы должны были быть именно такой властью. События однако показали, что мы не могли или не сумели оправдать этих ожиданий. Возможно, что это было бы еще полбеды, если бы добровольческая власть оказалась нетвердой или пристрастной, жизнь так или иначе приспособила бы даже и такую власть к нуждам населения. В действительности оказалось худшее: совсем не было власти…»[1251].

«У «белых», — подтверждал Гинс, — никто даже из лучших профессиональных политиков не сумел найти методов успокоения революционной стихии…»[1252]. «Мы не учли элемента времени и степени напора народной стихии», — оправдывался Деникин[1253]. И повсюду тыл белых армий представлял одну и ту же картину, которую описывал колчаковский плк. И. Ильин: «нет ни определенной системы, ни закона, а если и встречается что, так это произвол или же месть: «Погодите, сволочи, мы вам покажем, как землю отнимать у помещиков!»»[1254].

У «красных» бесплатные реквизиции, называвшиеся в «Белых» армиях «самоснабжением», существовали только в первый год. В дальнейшем «красноармейцам на фронте был отдан строжайший приказ не трогать населения и за все взятое платить по установленной таксе. Адмирал (Колчак) несколько раз отдавал такие же приказы и распоряжения, но у нас, — сокрушался военный министр его правительства Будберг, — все остается писанной бумагой, а у красных подкрепляется немедленным расстрелом виновных»[1255].

В Красной армии с 1919 г. реквизиции производились особым органом снабжения — Чусоснаба́рмом, во главе которого стоял ответственный и подлежавший контролю партийный работник[1256]. «Избавить население от насилий и грабежей они, конечно, не смогли, — отмечал Раупах, — но это были уже наказуемые злоупотребления, а не руководимое и поощряемое начальством повальное ограбление городов и сел, ставшее бичом населения территорий, занятых белыми»[1257]. Не случайно, побывав под властью белых, крестьяне все сочувственнее относились пускай и к жестокой, но всё-таки власти красных.

Примером могла служить ситуация на Украине, которая в более контрастных формах передавала настроения всего русского крестьянства: «Когда петлюровские войска, низвергнув гетмана Скоропадского, заняли Киев, украинские социал-демократы, стоявшие близко к Директории, говорили, что Директория, борясь за «самостийность» Украины, считает себя вынужденной выставить сейчас в области внутренней политики большевистскую платформу (национализацию земли), ибо иначе и месяц не пройдет, как быстро нарастающая волна большевизма в крестьянских массах ее сметет с лица земли. Когда я, — вспоминал А. Мартынов, — из Киева вернулся в Подолию, я убедился, что это правда.

Крестьяне тут говорили в один голос: мы все большевики! Но как только Советская власть ввела разверстку и упразднила свободную торговлю хлебом, крестьяне, подстрекаемые кулаками, завопили: «Не треба нам комунии!» и перекрасились в значительной своей части в петлюровцев. Когда пришли польские паны, они опять метнулись влево, к большевикам. Когда стали приходить красные кавалерийские части и стали у них забирать овес для лошадей, они опять отшатнулись от большевиков и молодежь опять стала уходить в лес, в банды. Когда деревне от бандитов житья не стало, крестьянская масса опять начала возлагать надежды на укрепление Советской власти и начала опять относиться к ней «прихыльно» (сочувственно)… Так лихорадочно колебалось настроение крестьянских масс, а от их поведения зависела судьба революции»[1258].

С еще большей силой эти настроения выразились в Сибири, где во время продвижения Красной армии, побывавшие под Колчаком крестьяне, как отмечает историк Павлюченков, массами записывались в коммунистическую партию. В самой партизанской Алтайской губернии к лету 1920 г. насчитывалось 20 307 коммунистов, т. е. 1/10 часть всего населения губернии, причем в подавляющем большинстве это были крестьяне[1259]. Предсибревкома И. Смирнов в докладе сообщал Ленину, что откровенно реакционный характер колчаковщины оттолкнул даже крепкого сибирского мужика. «За исключением незначительной части крестьянство сплошь на стороне Советской власти. Ярким показателем может служить результат мобилизации 12 сентября, когда без всякого принудительного аппарата мы собрали 90 % призванных. Полное отсутствие дезертиров»[1260]. «Крестьянство определенно идет к нам, оказывает нам доверие…, — подтверждал из Поволжья председатель Саратовского губисполкома В. Радус-Зенькович, — Деникин ужасом перед собой обратил их к нам, положительной работой мы должны закрепить за собою подошедшие к нам массы»[1261].

Успех большевикам обеспечила, не только твердая организация и суровая требовательность их власти, но и прежде всего, их земельная политика, отвечавшая вековым мечтаниям деревни, и, пожалуй, в еще большей степени — уничтожение большевиками основ «социальной сегрегации» деревни. Именно последний факт, по мнению видного меньшевика Ф. Дана, стал решающим: «В нашей победе более всего сказалось то, что когда перед крестьянами встает призрак старого помещика, старого барина, чиновника, генерала, то русское крестьянство непобедимо, несмотря на голод, холод и глубокое недовольство советской властью. Крестьяне все силы отдают на то, чтобы отразить самую возможность возвращения старого помещика и старого царя»[1262].

Казалось, большевики могли уже праздновать свою победу на крестьянском фронте. Но вдруг неожиданно в 1920–1921 гг. поднялась новая волна крестьянских восстаний, которая у историков даже получила название «малой гражданской войны». О ее масштабах говорит, например, тот факт, что в марте 1921 г. ЦК партии принял постановление о включении частей особого назначения (ЧОН) в состав милиционных частей Красной Армии. В состав ЧОН входили пехотные, кавалерийские, артиллерийские и бронечасти, всего более 360 тыс. чел. Военное положение сохранялось в 36 губерниях, областях и автономных республиках до конца 1922 г.

На причины появления частей ЧОНа указывали информационные сводки ВЧК за вторую половину 1920 г., которые, отмечает Павлюченков, свидетельствовали, что в республике не осталось практически ни одной губернии, не охваченной в той или иной степени, так называемым бандитизмом[1263]. Его примером могло являться, вспыхнувшее в феврале — марте 1920 г. крупнейшее «вилочное восстание» в Поволжье и Уфимской губернии, армия восставших насчитывала свыше 35 тыс. человек. В июле началась крестьянская война, под руководством бывшего комдива Красной армии, кавалера ордена Красного знамени А. Сапожкова в Заволжье и на Урале, охватившее Самарскую, Саратовскую, Царицынскую, Уральскую, Оренбургскую губернии. В августе 1920 г. вспыхнуло одно из крупнейших — Тамбовское восстание под руководством А. Антонова, армия которого насчитывала до 40 тыс. человек. В марте 1921 г. вспыхнуло Кронштадтское восстание. А спустя три месяца — с введением продразверстки (июньское 1921 г. постановление СНК «Об изъятии хлебных излишков в Сибири»), против большевиков восстала вся Западная Сибирь, численность армии восставших превысила 100 тысяч человек.

Все эти восстания были вызваны жесткой мобилизационной политикой «военного коммунизма», проводимой большевиками в условиях продолжавшейся гражданской войны и интервенции. Крестьянские восстания были подавлены силой, а отмена продразвёрстки и переход к продналогу были осуществлены сразу после заключения мирного договора с Польшей. Это был возврат к тем основным принципам новой экономической политики, сформулированным Лениным еще в начале 1918 г., реализации которых помешала гражданская война[1264].

«И все же у, по-видимому, одетой таким образом в несокрушимую броню Советской, власти есть ахиллесова пята…, — отмечал наследник известного дворянского рода А. Бобрищев-Пушкин, попавший в эмиграцию по воле большевиков, — Эта ахиллесова пята — анархия. Это Кронштадт, это — царь Махно. Жаль одного: они не правее, а левее большевиков. Эта сила не центробежная, не на воздух, к солнцу, а — глубже в землю. От этого распада, напрягая все усилия, спасает Россию Советская власть, и прав Уэллс, говоря, что уничтожить ее — значит перебить России позвоночный хребет… Махно был анархическою отрыжкою векового крестьянского гнета, был стихийным многоголовым царем-зверем, который один, безымянный и безликий, мог бы прийти на смену Советской власти, если бы она не вздернула, как медный всадник, Россию перед бездною на дыбы. Вся Россия была бы отброшена к доисторическому периоду, к безвластию, к грабежу кочующих шаек. И нельзя даже учесть, до чего бы дошла реакция… Нельзя представить себе, при самой горячечной фантазии, этих картин злобы и мести. Кроткими сестрами милосердия, сравнительно с такою действительностью, казались бы дамы, некогда раскрывшие свои кружевные зонтики в ранах поверженных коммунаров…»[1265].