Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 40)
Тактической целью большевистской революции Ленин в 1905 г. выдвигал установление
И до Первой мировой войны, отмечал лидер эсеров В. Чернов, «большевизм придерживался классической социал-демократической догмы о том, что русская революция будет всего лишь буржуазно-демократической». Первая мировая внесла коренные коррективы, она потребовала жестких, мобилизационных форм организации экономики и общества. Полная неспособность царского правительства осуществить эту мобилизацию, и отказ от нее Временного правительства[1015], укрепил Ленина в выводе, что «российская буржуазия была антидемократичной… Следовательно, буржуазную революцию нужно было совершить против самой буржуазии, и сделать это должен был пролетариат»[1016].
Гражданская война была, прежде всего, войной Реформационной, за идеалы новой материалистической эпохи, которые вступали в непримиримое противоречие с прежними иррациональными, полуфеодальными ценностями. И именно эта борьба породила в массах тот энтузиазм — дух созидания, который был свойственен первопроходцам эпохи Реформации на Западе. Большевизм дал полуграмотным и забитым массам веру в будущее, ту веру, за которой они, несмотря на жертвы и страдания, согласились пойти. Без этой веры была бы невозможна никакая победа, никакое созидание новой жизни…
Именно религиозный дух гражданской войны в России придавал ей такую, свойственную только религиозным войнам, ожесточенность и нетерпимость. Однако, несмотря на это, Всероссийская Чрезвычайная Комиссия (ВЧК) 11 июня 1918 г. оповещала население, что «ни один священник, епископ и т. д. не был и никогда не будет арестован только за то, что он духовное лицо; те же, кто ведет контрреволюционную деятельность, независимо от своей принадлежности к духовному званию, будут привлекаться к ответственности, но не за религиозную, а за антиправительственную деятельность»[1017].
Реформационный дух большевизма православная церковь, запевшая с 6 марта 1917 г. многие лета Временному правительству, почувствовала уже в первые месяцы их прихода к власти: 27 января 1918 г. Всероссийский священный собор объявил советские декреты «сатанинским гонением» на церковь: «Изданный Советом Народных Комиссаров декрет об отделении церкви от государства представляет собою… злостное покушение на весь строй православной церкви и акт открытого против нее гонения…»[1018]. Высшее церковное управление Юго-Востока России, определило роль церкви следующим образом: «Гидра большевизма… стоит еще с поднятой головой… Церковь должна поднять и крест и палицу свою против гидры, как подняла бы она все оружие свое против антихриста»[1019]. Уфимский епископ обращался к Колчаку с речью, как к «освободителю от большевиков»[1020].
Пример прикладного использования религии давала докладная начальника штаба дивизии колчаковской армии капитана Колесникова, которая требовала «духовенство заставить ходить в окопы, беседовать о вере, поднимать религиозный экстаз, проповедовать поход против антихриста. Мулл — тоже»[1021]. В Сибири начштаба армии Колчака ген. М. Дитерихс «призывая на борьбу с большевиками, говорил только о храмах и о Боге, и объявил священную борьбу большевикам. Это, — по словам либерала и ближайшего сподвижника Колчака Гинса, — казалось диким»[1022].
Диким поскольку с возвращением к иррациональным постулатам средневековой религии эпохи феодализма, дальнейшее развитие общества становилось невозможным. Идеи прогресса, требовали материальных целей, рационального мышления — спасения и вознаграждения на земле, а не на небесах после смерти. Именно эти задачи решала Реформация и протестантизм в Западной Европе. И именно Реформация заложила идеологический фундамент невиданного экономического и промышленного прогресса человечества в индустриальную эпоху.
Реформационный характер большевизма наглядно проявился даже в географическом распределении голосов, поданных за кандидатов в Учредительное собрание. Большевики, вместе с буржуазными партиями, получили большинство именно в промышленных областях (Таб. 6), в то время, как в аграрных областях преобладала крестьянская партия эсеров.
О том, какое значение Ленин придавал важности этих соотношений, говорили его скрупулезные подсчеты: «в Северной области преобладание большевиков кажется ничтожным: 40 % против 38 %. Но в этой области соединены непромышленные округа (губернии Архангельская, Вологодская, Новгородская, Псковская), где преобладали эсеры, и промышленные: Петроград столичный — 45 % большевиков (по числу голосов), 16 % эсеров; Петроградская губерния — 50 % большевиков, 26 % эсеров; Лифляндская — 72 % большевиков, 0–эсеров. Из губерний Центрально-Промышленной области Московская дала 56 % большевиков, 25 % эсеров; Московский столичный округ — 50 % большевиков, 8 % эсеров; Тверская губерния — 54 % большевиков, 39 % эсеров; Владимирская — 56 % большевиков, 32 % эсеров»[1024].
Основное товарное сельхозпроизводство России концентрировалось в южных регионах страны и Сибири, а промышленность — в центре и на северо-западе (почти 50 % всего индустриального производства, а без Донбасса и Прибалтики — более 80 %[1025]). Интересы этих двух частей империи, разделенных более чем на 600 км, еще до Первой мировой, в области твердого рубля, протекционизма, и даже политического устройства были полностью противоположны[1026]. И чем дальше Россия продвигалась по пути капитализма, тем более обострялись эти противоречия, все больше напоминая противостояние промышленного Севера и аграрного Юга накануне гражданской войны в США.
Гражданская война в России отчетливо подчеркнула это сходство к концу 1918 г., когда сформировавшиеся фронты гражданской войны прошли фактически по границам промышленного (красного) и аграрного, полуфеодального (белого) центров Европейской России. «Наиболее активным элементом классовой борьбы, — фиксировал это разделение ген. Головин, — везде и всегда является рабочий класс. Как раз на Северном Кавказе этот класс почти отсутствовал»[1027].
Наиболее наглядно характер гражданской войны в России, так же как и в свое время в США, выразился в промышленном, индустриальном превосходстве Севера, над Югом: несмотря на то, что «красным, — как отмечает А. Ганин, — достались богатые запасы со складов старой русской армии»[1028], за 1919–1920 гг. на советской территории было выпущено почти 900 тыс. винтовок, более 100 тыс. револьверов, 11 тыс. пулеметов, 720 орудий всех типов, 750 млн. патронов и почти 2 млн. снарядов[1029].
В то же самое время, несмотря на помощь союзников, в белой армии Юга Росси, действующей в аграрной зоне, вопросы снабжения частей оружием и снаряжением находились, по словам Б. Штейфона, «в состоянии катастрофическом… 75 % своего оружия и снаряжения полк добывал в бою»[1030]. И такая ситуация, в большей или меньшей мере, несмотря на массированную помощь союзников, была характерна для всех белых армий, на всех фронтах гражданской войны.
Большевистская идеология несла победу Красной Армии, но не гарантировала ее. «Борьба пролетарской революции с силами, противопоставленными ей, — замечал в этой связи красный командарм А. Егоров, — разрешилась в положительную для пролетариата России сторону, но можно ли на основе этого сказать, что в любой момент хода этой борьбы партия, армия, весь пролетариат могли спокойно ждать развязки, уверенные в благополучном исходе? Без проявления бешеной, нечеловеческой энергии, напряжения всех сил трудящихся, без железного руководства твердой, сплоченной Ленинской партии и без правильного стратегического руководства нашими операциями — нельзя было рассчитывать на успех. Жизнь ставила задачи неслыханной трудности, и мы видим, как разрешение их нашей стратегией имело часто условный, а иногда и ложный характер. Следствия же таких неверных решений бывали очень близки к катастрофе»[1031].
За время гражданской войны из разрозненных полуанархических партизанских отрядов Красная Армия, выросла в дисциплинированную, регулярную и профессиональную военную силу. И Белая армия сыграла в этом огромную роль, замечал Шульгин: «Мы научили их, какая должна быть армия. Когда ничтожная горсточка Корнилова, Алексеева и Деникина била их орды, — била потому, что она была организована на правильных началах — без «комитетов», без «сознательной дисциплины», то есть организована «по-белому», — они поняли… Они поняли, что армия должна быть армией… И они восстановили армию… Конечно, они думают, что они создали социалистическую армию, которая дерется «во имя Интернационала», — но это вздор. Им только так кажется. На самом деле, они восстановили русскую армию… И это наша заслуга… Мы сыграли роль шведов… Ленин мог бы пить за «здоровье учителей», эти учителя — мы… Мы били их до тех пор, пока они не выучились драться… И к концу вообще всего революционного процесса Россия, потерявшая в 1917 г. свою старую армию, будет иметь новую, столь же могущественную…»[1032].