Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 37)
Наиболее успешно проходили мобилизации среди столичных рабочих. «Из пятнадцати обязательных мобилизаций в период с 12 июня по 29 августа не менее одиннадцати были применены исключительно к городским рабочим. Мобилизация московских и петроградских рабочих, родившихся в 1896–1897 годах, прошла, по словам Троцкого, «без сучка и задоринки»»[941]. Примером мог служить Петроградский район: «на мобилизационный пункт рабочие приходили дружно, всем заводом или фабрикой; ни у кого из них не было и тени каких-либо сомнений, все относились спокойно и серьезно»[942].
В Петрограде 13 октября на экстренном заседании Василеостровского районного комитета РКП(б) отмечалось, что «с момента наступления (Юденича на Петроград), в настроении рабочих произошел значительный перелом. Усталость и апатия, вызванные голодовкой и постоянным нервным напряжением, словно в воду канули. Рабочие подтянулись. Резко поднялась производительность труда на заводах, получивших срочные военные заказы»[943]. Район был укреплен, «район приготовился…, — писали работники района, — Мы ждали белых спокойно, уверенные, что, переступив пределы (Васильевского) острова, они уже больше не выйдут за него…»[944].
Однако не рабочие составляли основную силу Красной армии: за 1919 г. численность армии выросла более чем в три раза с 0,8 до 3 млн. чел.[945], и более 80 % мобилизованных были призваны из крестьян[946]. По социальному составу Красная Армия была крестьянской армией: в 1920 г. она — 77,4 % состояла из крестьян, 14,9 % — рабочих, 7 % — служащих и учащихся и др.[947]
И именно от настроения крестьянской массы зависел успех или провал каждой из противоборствующих сторон: «В тесной связи с дезертирством находилось и настроение крестьянства, — указывал на эту зависимость Н. Корнатовский, — Дезертирство являлось одной из форм выражения настроения деревни…»[948]. А эти настроения, под воздействием революции, тягот и лишений, вызванных мировой и гражданской войнами, на первый взгляд склонялись в пользу «белых». Не случайно Деникин рассчитывал на то, что успех его похода на Москву, будет поддержан массовыми восстаниями и поддержкой крестьян: «Освобождение нами огромных областей должно было вызвать восстание всех элементов, враждебных советской власти, не только усиление рядов, но и моральное укрепление белых армий…»[949].
Однако именно «угроза победы «белых» побудила сотни тысяч крестьян, ранее зарегистрированных как дезертиры, вернуться в Красную Армию в период с июля по сентябрь 1919 года…, за эти месяцы вернулось так много дезертиров, что возникла серьезная нехватка винтовок и обмундирования»[950]. Тогда, как Белая армия не имела «смены» даже во время своих побед, численность Красной — росла даже в период поражений: «Удивительно, — отмечал этот факт американский историк Кенез, — но после поражения в июле и августе численность всех красных частей увеличилась…»[951].
«Удовлетворительное настроение населения в прифронтовой полосе было и в ноябре (1919 г.). Когда части Красной армии начали по всему фронту теснить противника, то они, — как отмечает Корнатовский, — получили всемерную поддержку от населения… Тыловые губернии округа, не испытавшие на себе всей прелести белой власти, являлись более благоприятной ареной для волнений населения, чем прифронтовая полоса…»[952]. Колчак в ноябре 1919 г., находил причину поражения своей армии именно в том, что «нам приходилось пополняться с большим разбором, а между тем наш противник свободно пользовался местной живой силой как благоприятной для него»[953]. К подобным выводам приходил и Деникин: мы были «задушены огромным превосходством противника, обладавшего неисчерпаемыми человеческими ресурсами»[954].
И эта Красная армия была не только регулярной, но и проявляла, даже во время поражений такой боевой дух, который вызывал удивление в стане «белых». Плк. И. Ильин искренне недоумевал: «Одно очень странно: несмотря на жесточайшее поражение, дезорганизацию, отсутствие железнодорожного транспорта, снабжения, красные на многих участках сами начали контрнаступление и переходят в контратаки. Откуда столько энергии? Почему при полном развале, голоде и пр. они все-таки наступают, сдерживают и даже кое-где имеют успех?»[955].
«Железные дороги, города, вся структурная организация России почти разрушена, но так или иначе им (большевикам), похоже, удалось сохранить свою власть над массами русского народа, и что гораздо важнее, — отмечал в 1921 г. премьер министр Италии Ф. Нитти, — им удалось создать большую армию, которая, по-видимому, хорошо управляется и хорошо дисциплинирована, и большая ее часть готова умереть за свои идеалы», «посреди стольких страданий ни один другой народ не знал бы, как содержать такую мощную и дисциплинированную армию, какой является армия революционной России»[956].
Посланник американского президента У. Буллит в марте 1919 г. сообщал В. Вильсону, что Красная армия сражается «с энтузиазмом крестоносцев»[957]. В одном из солдатских писем, проверенных военной цензурой белых летом 1919 г., отмечалось: «Дерутся красные так, что дай Бог, чтобы все наши войска дрались так. Мобилизованные сибиряки не желают драться и при сближении с неприятелем (красными) переходят на его сторону…»[958] Действительно массовые перебежки к «белым» прекратились уже весной, с тех пор все большую силу набирали перебежки к «красным». Переходили целыми частями, например, в сентябре 1919 г. плк. Ф. Богданов, командовавший 2-й отдельной Оренбургской казачьей бригадой, вместе с бригадой в полном составе (более 1500 сабель, в том числе 80 офицеров) и со всем вооружением перешел на сторону красных[959].
О впечатлении, которое произвели на французов их столкновения с красными частями, писал бывший российский военный агент в Сербии полковник генерального штаба Энкель, близко соприкасавшийся со ставкою ген. Ф. д’Эспере. По словам французов, красные проявляли все качества, присущие первоклассным войскам, и двинутые против них танки не произвели никакого впечатления и, несмотря на огромные потери с их стороны, были ими захвачены. Еще более удивляло французов, сообщает полковник Энкель, умение быстро водворять и поддерживать строжайший порядок в занимаемых ими городах[960].
«Я помню, — вспоминал один из меньшевистских лидеров А. Мартынов (оставшийся на Украине), — как к нам впервые пришли поляки: прекрасные откормленные кони, солдаты и офицеры все одеты были с иголочки в новенькие мундиры, пулеметы сверкали. Офицеры сейчас же устроили себе в нашем доме заводского правления лукулловский обед. Видно было, что хорошо заботилась об них богатая французская тетенька. Когда они выступили, пришли красноармейцы: плохо одетые в пеструю, рваную одежду, плохо обутые, кто во что, полуголодные и в то же время, что было для нас совершенно ново, стесняющиеся просить хлеба. Когда я сопоставил эти две армии, я опасался, что наши при первом столкновении разбегутся. Как сильно я заблуждался! Эти оборванные, полуголодные люди дрались как львы и прогнали неприятеля, который, на наш глазомер, был в пять раз многочисленнее их»[961].
Красная Реформация
Большевистские командиры теперь сильно превосходили наших и некоторые их части сражаются с убежденностью, коей в наших частях нет.
Если у белых основную движущую и цементирующую силу армии составляли офицеры-добровольцы, казаки и интервенты, то в Красной армии эту роль выполняли коммунисты.
Именно их роль, приходил к выводу член правительства Северной области эсер Б. Соколов, оказалась решающей: «Для гражданской войны нужна, какая-то особая, железная сверхдисциплина. Это хорошо поняли большевики. Но они поняли ее своеобразно и решили, что одной дисциплины мало, что нужна внутренняя спайка, цемент, который не позволял бы развалиться зданию от первого же ничтожного дождя, они этим цементом, вкрапленным в мельчайшие воинские единицы, поставили комячейки. Благодаря последним, они держали в своих ежовых рукавицах солдатскую массу. Но держали ее не только наружной спайкой, но и внутренней»[963].
Несмотря на все трудности и промахи, Красная армия была функционирующим предприятием, подтверждал П. Флеминг, «когда дела шли из рук вон плохо, почти всегда находился коммунист или группка коммунистов, бравших власть в свои руки, и группа партийцев, обеспечивавших дисциплину по всей вертикали и внушавших ту уверенность, которая и определяет разницу между победой и поражением, в слабых сибирских (колчаковских) армиях не было ничего подобного»[964].
При этом, чем тяжелее становились условия на фронте, тем больше рабочих вступало в большевистскую партию (Таб. 4). К январю 1920 г. в Петроградской парторганизации доля вступивших в партию в 1919 г. составляла 61,4 % а в 1917–1918 гг. — 34,9 %. Из членов партии — более 10 тыс. рабочих[965]. Общее количество рабочих Петрограда на вторую половину 1919 г. доходило до 80 тыс. человек, при общей численности населения города 800 тыс.[966] Т. е. в партии состояло почти 13 % всех рабочих Петрограда.
Те же тенденции наблюдались и в настроениях деревни, которые знаменовали изменения, произошедшие в ней с началом полномасштабной гражданской войны. Например, если в начале 1918 г. число большевиков в Северных губерниях исчислялось в сотни, то осенью — в тысячи человек. Общее число членов большевистской партии в пяти северных губерниях, к концу 1918 г. достигло 11,5 тыс. чел., а сочувствующих — 7,1 тыс.[968] В последующие годы эта тенденция только усиливалась, в результате доля крестьян в партии, по отношению к рабочим, увеличилась (Таб. 5).