Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 31)
Красный командарм А. Егоров отмечал неясные симпатии к Советам, которые наблюдались и у довольно широкого слоя казачьего офицерства. «В силу этого в январе и феврале 1919 г. казачество целыми полками сдавалось и переходило на сторону красных. Так, 31 января в районе станицы Алексеевской на участке 15-й дивизии сдались добровольно в полном составе 23-й, 24-й, 26-й, 27-й и 39-й казачьи полки…»[782]. С развитием польской интервенции, переход и вступление в Красную Армию бывших царских офицеров приняло массовый характер.
Весной 1920 г. «Правда» обратилась с призывом к русским офицерам выступить против «польской контрреволюции». В состав созданного большевиками «Особого совещания…» вошли известные царские генералы А. Зайончковский, А. Поливанов, А. Цуриков и А. Брусилов. Они обратились с воззванием «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились»: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старые боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку Россию»[783].
На этапе создания Красной армии, бывшие офицеры составляли 2/3 всего ее командного состава[784]. Бывшие офицеры представляли около 90 % командующих фронтами, армиями, дивизиями Красной армии, более — 50 % командиров от батальона до взвода, и почти — 100 % штабных должностей всех уровней. Ими же были, все начальники артиллерии, связи, инженерных и саперных частей, командиры кораблей[785].
Подготовка собственных командных кадров началась с конца 1918 г., когда в Красной армии, так же как и в Белой[786], стала создаваться сеть военных училищ[787]. Среди преподавателей в военно-учебных заведениях бывшие офицеры составляли свыше 90 % всего персонала[788]. За 1918–1920 гг. было открыто более 150 школ и курсов и т. п., в декабре 1918 г., как и в Белой армии, в Красной была открыта Военная академия генерального штаба. Всего к 1920 г. в Красной армии действовало 6 академий: генштаба, артиллерийская, инженерная, медицинская, военно-хозяйственная и морская[789].
В результате, как отмечает Ганин, доля бывших офицеров в командном составе РККА неуклонно снижалась: с 75 % в 1918 г. до 53 % — в 1919 г., 42 % — в 1920 г., 34 % — в конце 1921 г.[790] Причем из всего командного состава к 1921 г. только 3,7 % являлись кадровыми офицерами старой армии, 0,3 % окончили старую академию Генштаба и 0,1 % академию Генштаба РККА, 25 % были офицерами военного времени старой армии, 26 % окончили командные курсы и школы, 42 % командиров до командиров взводов включительно вовсе не имели военного образования или же имели образование в пределах учебной команды. В то же время в высшем комсоставе доля бывших офицеров составляла более 70 %, а в старшем ~ 58 %[791].
Мобилизация офицеров и генералов, дала возможность получить профессиональный командный состав, но боеспособность армии в не меньшей, а в существовавших условиях в решающей мере, зависела от успеха массовой мобилизации рядового состава. И «из всех проблем, стоявших перед двумя армиями гражданской войны, — как отмечает британский исследователь О. Файджес, — массовая мобилизация русского крестьянства оказалась самой трудной…»[792].
На попытку мобилизации в Красную армию крестьянство ответило массовым уклонением от призыва и дезертирством. После объявления мобилизации на призывные пункты, по данным красного командарма А. Егорова, явилось всего около 20 % военнообязанных[793]. Из них большая часть разбегалась по дороге на фронт: «эшелоны… таяли в дороге, и часто, — по словам сотрудника мобилизационного управления РККА Н. Мовчина, — прибывал только командир эшелона со списком»[794]. И если дезертирство из эшелонов идущих на фронт представляло проблему, то из идущих с фронта — уже настоящую угрозу: «двигавшиеся из Пскова эшелоны были заполнены разложившимися красноармейцами — полузелеными, полукрасными»[795].
Наглядный пример того, что представляла собой Красная армия летом 1918 г., давал начальник штаба 6-й армии, б. генерал царской армии А. Самойло: «Прибывали эшелоны с людскими пополнениями и с так называемыми воинскими частями — и с места приходилось их разоружать, усмирять арестовывать, сортировать, очищать от негодных элементов, менять командный состав или снабжать им заново… и наконец вставали вопросы по обеспечению их вооружением, снарядами и даже одеждой и обувью… Надо только удивляться, как удавалось при такой обстановке, в этой начальной стадии борьбы на всех направлениях оказывать противнику сопротивление, задерживать его наступление и в конце концов даже остановить его»[796].
За всю гражданскую войну, по данным Г. Кривошеева, было «выявлено» 2 846 тыс. дезертиров (из них 837 тыс. задержано)[797]. По подсчетам О. Файджеса, только «с июня 1919 г. по июнь 1920 г. Центральным Комитетом по борьбе с дезертирством было зарегистрировано 2 638 тыс. дезертиров… За тот же период общая численность Красной Армии возросла примерно с 1 900 тыс. до 4 600 тыс. человек, то есть на 2 700 тыс. человек больше. Другими словами, Красная Армия теряла из-за дезертирства столько же людей, сколько она успешно набирала»[798]. Если к этому прибавить, как добавляет О. Файджес, «наилучшие имеющиеся оценки численности дезертиров с лета 1918 года по лето 1919 года» 676 тыс. + 240 тыс. по западному округу, «а во второй половине 1920 года (500 тыс.)» мы приходим к приблизительной цифре только учтённых дезертиров за весь период Гражданской войны в 4 054 тыс. человек[799].
Сопротивление призыву проявлялось не только в форме дезертирства, но и вооруженного сопротивления. Говоря о масштабах этого явления, в своем подводящем итог труде, один из членов комиссии по борьбе с дезертирством С. Оликов писал: «Почти на всей территории РСФСР появляются многочисленные банды, вспыхивают кулацкие восстания… Весь тыл Красной армии превратился в клокочущий вулкан»[800]; «не может быть двух мнений о том, что массовое дезертирство и массовый бандитизм были тесно связаны и имели одни и те же корни, взаимно порождали, питали и поддерживали друг друга…»[801].
«Крестьянское сопротивление мобилизации было широко распространено — и весьма эффективно…, крестьянские восстания против мобилизации были обычным явлением, — подтверждает Файджес, — многие из них организовывались «зелеными» бандами дезертиров»[802]. Для усмирения этих частых восстаний, вспоминал Самойло, «приходилось снимать с угрожаемых направлений последние боеспособные войска»[803]. Сколь не показательны все эти факты, они вовсе не подтверждали слов Файджеса о том, что «массовое дезертирство из Красной Армии было прямым выражением всеобщего крестьянского протеста против большевиков»[804], ведь массовое дезертирство началось в русской армии с самого начала Первой мировой войны:
Уже в 1914 г. по оценке начальника штаба Юго-Западного фронта ген. М. Алексеева, с поездов дезертировали 20 % нижних чинов[805]. Еще больший размах, отмечает исследователь А. Асташов, приобрело дезертирство с поездов, перевозивших маршевые роты, которые комплектовались из ратников ополчения. На Юго-Западном фронте эти побеги составляли по 500–600 человек с поезда, т. е. более половины состава[806]. В августе 1915 г. на секретном заседании Совета министров Министр внутренних дел Н. Щербатов сообщал, «что наборы с каждым разом проходят все хуже и хуже. Полиция не в силах справиться с массою уклоняющихся»[807].
С осени 1915 г. началось дезертирство с фронта, которое сопровождалось беспорядками, мародерством, грабежами в тылу армии. Щербатов в сентябре 1915 г. обращаясь в Ставку, требовал очистить тыл от мародеров, не останавливаясь ни перед какими мерами и суровыми наказаниями[808]. Начальник штаба Ставки М. Алексеев требовал «особого усиления» уголовной кары за уклонение во время войны от исполнения воинского долга, вплоть до смертной казни и бессрочной каторги, повышения наказания за неумышленное оставление службы, а также за повторные побеги хотя бы и без наличия злого умысла (в том числе в тыловых районах, вне театра боевых действий)»[809].
Волна дезертирства все время нарастала, а с осени 1916 г., она, как отмечает А. Асташов, стала особенно мощной и уже не ослабевала вплоть до конца войны[810]. Всего с конца 1914 г. до марта 1917 г. только по официальным данным на фронте и в тылу было задержано около 420 тыс. дезертиров, что на порядок превышало их количество в германской (35–45 тыс.) и британской (35 тыс.) армиях[811]. Всего до начала 1917 г., по подсчетам Асташова, задерживалось и проживало по месту жительства около 800 тыс.