Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 28)

Не случайно, как только возник мираж скорой победы, «когда Деникин продвигался к Москве, в правых омских кругах… ярко выявилось пристрастие к диктатуре… и нетерпимость даже к умеренным социалистическим партиям..», — вспоминал Гинс, — Кадетский Национальный центр устами газеты «Русское дело» твердил только одно: «Диктатура, без всяких ограничений, без всяких перспектив»… «Партия народной свободы, — утверждал Н. Устрялов, — относилась и относится отрицательно к идее законосовещательного и законодательного органа, ибо это ослабит, а не усилит диктатуру. Наша точка зрения заключается в необходимости укрепления диктатуры… Наш девиз не только «диктатор-освободитель», но и «диктатор-устроитель»»[694].

Лозунг «непредрешенчества», подтверждал ген. Н. Головин, был обманом: уже «корниловская программа» стояла на «непредрешенческой» точке зрения. Учредительное собрание почиталось «единственным хозяином земли русской», только оно может «выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй». Однако «весь тон и редакция «Корниловской программы» не оставляют никаких сомнений в затаенном стремлении к диктатуре…»[695].

При этом, каждая противоборствующая «белая» сила выдвигала свою идею диктатуры, либеральная — «представляла собой опыт сочетания идеологии «твердой власти» с традиционными лозунгами просвещенного русского либерализма»[696]. Однако «наиболее активной части (офицерства), — по словам К. Соколова, — был несомненно чужд тот «либерализм»», сторонником которого был ген. Деникин[697]. И она выдвигала идею свой — правой диктатуры, и к этой цели, по словам ген. Головина, стремилась вся Добровольческая армия — «Военная диктатура — вот чего хотела рядовая среда добровольцев»[698].

С определением этих двух противоположных целей, отмечал главный идеолог Особого Совещания при ген. Деникине кадет К. Соколов, «едва ли не все вопросы вызывали у нас теперь прения с «политической» окраской»[699].

Насколько сильны были эти противоречия говорил тот факт, что кадетское Особое Совещание ген. Деникина «совершенно единодушно» высказалось против признания Колчака Верховным правителем (дипломатично — «до соединения фронтов»). В случае признания, опасался К. Соколов, «политически мы обязывались бы внезапно под влиянием извне, автоматически принять политическую (правую — В. Г.) программу омского правительства, то есть отказаться от собственного южно-русского политического опыта»[700]. В случае разрыва с Колчаком, «была (даже) принята во внимание возможность лишения нас помощи союзниками, и наши специалисты успокоили нас, — вспоминал К. Соколов, — заявлением, что мы снабжены всем необходимым на продолжительный срок»[701].

Признание Колчака Верховным правителем, произошло только благодаря личной инициативе Деникина, но на деле, оно оказалось лишь формальным актом. Как и прежде, «вооруженные силы Юга России жили и развивались и в военном, и в гражданском отношении, — отмечал К. Соколов, — с суверенною независимостью»[702]. Наглядным подтверждением тому, было полное отсутствие взаимодействия между Колчаком и Деникины по решающему вопросу, а именно — по общему плану наступления. «Предметом действий для всех контрреволюционных фронтов являлась Москва, куда все они устремились разными способами. Был ли общий план действий у Колчака, Деникина, Миллера? Едва ли. Мы знаем, что проект общего плана был выдвинут Деникиным и Колчаком, но он, — как отмечал командарм И. Вацетис, — не выполнялся ни тем, ни другим, каждый действовал по-своему»[703].

В этом стремлении к диктатуре не было ничего противоестественного, поскольку в критических условиях она является единственной формой власти способной сохранить основы цивилизации: «в конечном счете требуется государство насилия, — констатировал эту закономерность В. Шубарт, — в котором человеческая масса ищет спасения от хаоса»[704]. «Междоусобная война, — подтверждал кн. Е. Трубецкой в 1909 г., — вызывает всеобщую жажду порядка, власти мира во что бы то ни стало. Утомленные кровавой оргией население готово мириться со всякой диктатурой…»[705]. Ключевым является вопрос: во имя чего, ради достижения каких позитивных целей должна была осуществиться столь радикальная мобилизация власти? Что могли ответить на него лидеры обоих противоборствующих лагерей белого движения?

Практически ничего: «Белое движение не провозгласило цели, а его лидеры отказывались говорить о будущем России», — отмечает этот факт Кенез[706]. «У белых, — конкретизировал британский коллега американского историка П. Флеминг, — не было ни идеалов, ни принципов, ни веры…»[707]. Причины этого явления, по мнению Р. Раупаха заключалась в том, что «столетиями державшееся в России крепостное право, одинаково развратившее как рабов, так и рабовладельцев, исключило из духовного мира русской общественности всякую, даже самую примитивную идейность»[708].

Впрочем не совсем, белая идея все же была, ее выразителями стала «вся бежавшая от большевиков буржуазия. Бывшие губернаторы и бюрократы, помещики, торговая и финансовая знать, интеллигенция и масса рядового обывателя. «Это были люди, — отмечал видный издатель А. Суворин, — которых революция лишила их привилегированного и сытого положения, и оттого вся их идейность сводилась к уничтожению большевиков и восстановлению порядка, то есть возможности прежнего благополучия»»[709].

«Это те самые люди, — пояснял вл. кн. Александр Михайлович, — которые сначала взяли от империи все, что она могла дать — защиту от черни, право эксплуатировать крестьян, недоплачивать рабочим и обманывать вкладчиков, жизнь, полную неги и очарования…»[710]. Именно эти «бывшие», по словам военного министра Колчака Будберга, и определяли всю «идеологию» белого движения: «Очень тревожен состав ближайших к Деникину кругов и административных верхов; слишком много фамилий, вызывающих воспоминания о непривлекательных сторонах недавнего прошлого; возникают опасения, что и там, как и у нас, ничего не забыли и ничему не научились»[711].

Всю сущность «Белой идеи» с откровенной прямотой выразил призыв лидера российских либералов П. Милюкова — «загнать чернь в стойла»[712]. Методы рекомендовал ультраправый черносотенец В. Пуришкевич: «только публичными расстрелами и виселицей»[713]. Либерал Милюков в этой связи лишь добавлял, что: «бывают времена, когда с народом не приходится считаться»[714]. И не считались:

«С приближением армии к Москве, — вспоминал один из участников событий Н. Воронович, — оставшиеся в ее тылу военные и гражданские чиновники становились все более развязными и, поощряемые крайними реакционными элементами, говорившими (слова ген. Кутепова), что восстановить Россию возможно лишь при помощи кнута и виселицы, всячески старались применять эти способы воссоздания «Единой, Великой и Неделимой России» на вверенной им правительством Деникина территории»[715]. Даже такой представитель правых, как граф Бобринский, глядя на это не выдерживал: «я боюсь не левых, а крайне правых, которые, еще не победив, проявляют столько изуверства и нетерпимости, что становится жутко и страшно»[716].

Цели движения определяют характер армии. И, несмотря на то что свой сословный характер офицерство утратило почти полностью, Белая армия с первых дней своего создания носила не народный, а классовый характер. Этот факт признавал и сам ген. А. Деникин: ««Всенародного ополчения» не вышло. В силу создавшихся условий комплектования, армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый… Печать классового отбора легла на армию прочно…»[717].

«За нас состоятельная буржуазия, спекулянты, купечество, ибо мы защищаем их материальные блага…, — подтверждал Будберг, — Все остальные против нас, частью по настроению, частью активно»[718]. Что касается офицерства, то оно, подводил итог Деникин, «дралось и гибло с высоким мужеством, но наряду с доблестью, иногда рыцарством, в большинстве своем в военной и гражданской жизни оно сохраняло, кастовую нетерпимость, архаическую классовую отчужденность и глубокий консерватизм — иногда с признаками государственности, чаще же с сильным уклоном в сторону реакции»[719].

Красная армия

Гражданская война заставила народных комиссаров создать дисциплинированную военную силу. Те бесформенные и недисциплинированные банды, которые давали отпор чехам, а затем народной сибирской армии, в 1919 г. сменились регулярными войсками.

Мобилизация

Создание «рабоче-крестьянской Красной Армии», началось с декрета Совета народных комиссаров (СНК) от 15 (28) января 1918 г., и строилось на добровольной основе, из «наиболее сознательных и организованных элементов трудящегося класса»[721]. Работа активизировались в связи с угрозой провала Брестских переговоров и начавшимся новым наступлением немцев: 21 февраля было опубликовано воззвание СНК «Социалистическое отечество в опасности», на основании которого верховным главнокомандующим Н. Крыленко был подписан указ о «революционной мобилизации», провозгласивший лозунг «Все к оружию! На защиту революции!»[722]. Указ не касался комплектования армии, которое продолжалось на добровольной основе.