Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 118)
На деле, признавал один из основателей Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧа) эсер П. Климушкин, к лету 1918 г. положение подполья в Самаре было безнадежным: «Уже в то время можно было вызвать гражданскую войну, мы понимали, что это кончилось бы печально, ибо реальных сил для поддержки движения со стороны населения и рабочих не было. Нельзя было надеяться и на самих солдат… Мы видели, что если в ближайшее время не будет толчка извне, то на переворот надеяться нельзя»[2990].
Самостоятельное выступление Белого движения обречено, подтверждал в своем отчете командированный из Добровольческой армии в Сибирь ген. В. Флуг: «Даже при наилучших условиях, офицерские организации в большинстве крупных центров не могли рассчитывать удержать захваченную власть долее 1–2 недель, после чего неминуемо должна была наступить реакция». «Но существовала какая-то слепая вера, что вопрос об интервенции союзников решен в положительном смысле, что начнется она около 1 июля»[2991].
Подготовка к мятежу началась 3 мая, когда в Новониколаевске был созван съезд нелегальных военных организаций[2992]. Свою роль в установлении контактов чехословаков с офицерскими организациями, по словам историка Волкова, сыграли русские офицеры «остававшиеся в штабах и на командных должностях чехословацких войск», «начиная с того, что командовал им русский генерал-майор В. Шокоров, а начальником штаба генерал-лейтенант М. Дитерихс»[2993].
14 мая в Челябинске состоялось совещание представителей чехословацкого командования — Гайды и Кадлеца, с центральным штабом сибирских боевых дружин и военным отделом самарского Комитета членов Учредительного Собрания. «На этом совещании был выработан план будущего выступления»[2994]. В середине мая к эсерам и кадетам в конспиративном порядке обратился французский консул Жано с предупреждением, что надо быть готовыми к свержению советский власти[2995]. Выступление намечалось на конец мая[2996].
Вопрос о «приглашении интервентов» был решен в Москве, на 8-ом Совете партии эсеров, между 20–27 мая. В резолюции съезда указывалось, что «не только допустимо, но и желательно, чтобы на русскую территорию были перенесены… вооруженные союзные силы, с целью помочь России освободиться от германского ига…»[2997]. (Официально это «приглашение» прозвучит 3 августа, в обращении КОМУЧа к правительствам союзных держав[2998].) Иностранная помощь призывалась только для войны с Германией. «Но русские народные массы продолжения этой войны не хотели, — комментировал эсеровскую резолюцию ген. Головин, — а, следовательно, выступление иностранной военной силы, даже ограниченное рамками «внешней войны», являлось вооруженной интервенцией в дела России»[2999].
Выступление эсеров произошло только после того, как чехословаки, по выражению члена чехословацкого Военного Совета С. Чечека, «как граблями сено», взяли Самару, большевики сдали ее почти без боя[3000]. Меньшевик Майский и эсер Климушкин практически одними словами описали дальнейшие события: группа членов Учредительного собрания — «единственного законного представителя русского народа», «в чешском автомобиле и под чешской охраной была доставлена в здание городской Думы и здесь объявила себя Правительством»[3001]. «Горожане, — вспоминал Климушкин, — считали нас, чуть ли не безумцами… Реальная поддержка была ничтожна…»[3002]. «Поддержка была только от крестьян, небольшой кучки интеллигенции, офицерства и чиновничества, — подтверждал другой член правительства Брушвит, — все остальные стояли в стороне»[3003].
Комитет членов Учредительного собрания составили представители партии эсеров, получившей 40 % голосов на выборах в Учредительное собрание (по Самарскому округу –53 %[3004]). «Переворот, совершенный нами благодаря подходу к Самаре доблестных чехословацких отрядов, совершен…, — провозглашал Комитет в день захвата Самары, — во имя принципа народовластия и независимости России. Мы видели, что большевистская власть, прикрываясь великим лозунгами социальной революции, в действительности нас неуклонно и твердо ведет к полному порабощению и самодержавию, возглавляемому немецким императором»[3005]. Своей основной задачей, «не останавливаясь решительно ни перед чем», эсеры ставили «ниспровержение Советской власти»[3006]. Дело было за армией…
Приказ № 2, о создании добровольческой армии, правительство КОМУЧа издало в первый же день своего существования — 8 июня[3007]. Но, как указывает Ган (Гутман), у населения никакого энтузиазма по этому поводу не наблюдалось. В роту Учр. Собр. записалось всего несколько человек учащихся и интеллигентов[3008]. О реакции на призыв свидетельствовала статья в правительственном «Вестнике КОМУЧа», под заглавием «Гражданин, где ты?», одного из вождей эсеров А. Аргунова: «Все должны быть за работой, которой так много. Но не видно граждан. Всюду толпа. Беспечная, веселая, заполняет она улицы, сады. И только редко-редко встречаются молодые лица офицеров и солдат со значком народной армии. Гражданин, где ты?»[3009]
В другой публикации газета клеймила: если бы граждане не страдали этим равнодушием, «разве имел бы место такой индифферентизм по отношению к армии и ее нуждам, какой теперь наблюдается?»[3010] «Добровольчество не дало ожидаемых результатов, — подтверждал Мельгунов, — Ген. Болдырев, прибывший в начале августа в Самару, исчислял количество этих добровольцев в 3 тыс. чел. Майский, бывший министром труда в Самарском правительстве, доводит число добровольцев до 5–6 тыс.»[3011] «Так как собственной вооруженной силы у Комитета не было, то вопросом жизни и смерти для него, — приходил к выводу Майский, — являлось согласие чехов на длительное участие в «волжском фронте» против большевиков»[3012]. «Ни для кого нет сомнения, — подтверждал в августе французский консул в Самаре, — что без наших чехов Комитет У. С. (КОМУЧ) не просуществовал бы и одну неделю»[3013].
Неслучайно, что когда 7 августа был создан Волжский фронт, его командование было вручено чешскому поручику С. Чечеку, произведенному в генералы. И отряды русских добровольцев-белогвардейцев, по словам ген. К. Сахарова, «шли безропотно в подчинение чешским безграмотным офицерам и генералам; из последних только один Чечек был лейтенантом военного времени австрийской службы (до войны был бухгалтером), Ян Сыровой служил раньше коммивояжером, Р. Гайда — фельдшером»[3014].
Провал добровольной мобилизации, привел к тому, что уже 30 июня КОМУЧ был вынужден перейти к принудительной[3015], при этом граждан предупреждали: всякая агитация против Учредительного собрания и призыва в «народную армию» карается «по всей строгости военных законов»[3016]. Однако население не только не спешило подчиниться приказу, а наоборот стало активно противиться его выполнению.
О настроении рабочих, давало представление постановление общего собрания самарских железнодорожников от 4 июля: «Протестовать против этой мобилизации и требовать у членов Учредительного собрания прекращения братоубийственной войны, а также требовать передачи власти рабочей конференции, которая может сговориться (с большевиками) о прекращении братоубийственной войны. Ввиду объявления членами Учредительного собрания мобилизации в армию, такую власть народной не признаем. Переизбрать рабочую конференцию, вооружить всех рабочих и освободить из тюрьмы всех борцов за свободу…»[3017].
О масштабах сопротивления мобилизации, не только рабочих, но и офицеров, говорил доклад заведующего военно-судной частью района от 24 августа в штаб «народной армии»: «Доношу, что количество арестованных уфимской контрразведкой и содержащихся в Уфимской губернской тюрьме — 140 человек, из них 6 офицеров, в арестном доме — 190 человек, из них 4 офицера… В Бирске содержится 127 человек, в арестном доме 96 и при милиции — 510 человек, из них в тюрьме 61 человек офицеров. В Белебее в тюрьме — 127 человек, среди них 10 офицеров…»[3018]. Подобный же доклад по Оренбургской губернии был весьма краток: «Тюрьмы переполнены, свободных мест нет»[3019].
Надежда оставалась на деревню, которая в Поволжье, чуть ли не поголовно на выборах в Учредительное собрание проголосовала за эсеров. Неслучайно, на крестьянском губернском съезде 20 сентября в Самаре, лидер эсеров Чернов утверждал, что «Народная армия должна быть мужицкой»[3020]. Однако «мобилизация не прошла: крестьяне, — указывали делегаты Еманковской волости, — не хотят воевать друг с другом и просят, во что бы то ни стало прекратить эту братоубийственную войну»… Завьяловская волость: «Были аресты большевиков, которых у нас никогда не было… Крестьяне говорят, что воевать будут только с врагом и пусть расстреливают нас, но брат на брата не пойдет»… Ключевская волость: «Был отряд казаков в 206 человек, оцепили село и до вечера, до возвращения всех с поля, никого из села не выпускали; ослушников стегали нагайками. Вечером были аресты. 18 человек арестовали. Новобранцы от страха скрылись, пороли их отцов и матерей… Наутро арестованных вывели на площадь, заставили раздеться, положить под себя одежду, — и всех перепороли. Двух человек вывели на задворки и расстреляли» и т. д.[3021].
Даже «Вест. Ком. У. С», смягчавший выступления крестьянских делегатов, тем не менее, изображал доклады с мест в довольно мрачных тонах, напр., из Поповской волости: «После переворота новая власть стала пускать нагайки»[3022]. «Бесчинства карательных отрядов, — отмечал эсер Утгоф, — не встречали противодействия и озлобляли население»[3023]. Только «силой оружия, — подводил итог глава КОМУЧа Вольский, — Комитет заставил подчиниться приказу о мобилизации»[3024].