Василий Фёдоров – Цена выхода (страница 4)
Угол губ у Владимира дрогнул едва заметно.
— В космосе экономят не так.
Андрей уже хотел спросить «как», но в голосе Владимира появился тот оттенок, который всегда значил: сейчас вынырнет ещё кусок.
— А иногда… не космос, — сказал он. — Иногда место.
В Андрее всё собралось, как перед выстрелом.
— Какое?
Владимир медленно вдохнул. Дым костра будто помогал удерживать картинку.
— Остров. Большой. Передо мной. Он горит.
Слово «остров» всё ещё звучало здесь чужеродно — среди леса, ржавых блоков и земли, где вода была проблемой, а не горизонтом.
— Горит как лес? — спросил Андрей.
— Нет, — Владимир покачал головой. — Как металл. Как топливо. Огонь падает с неба, понимаешь?
Он сказал это так, будто видел траектории.
— Куски огня. Бьют сверху. Земля уже чёрная, а они всё падают. И слышно людей.
Не «толпу». Людей. Конкретных.
«Людей» прозвучало не как «толпа». Как конкретное. Владимир на секунду задержал дыхание, и Андрей понял: там не просто картинка. Там боль.
— Крики, — добавил старик. В горле у него сухо щёлкнуло. — А слева другой остров. Меньше. И его… берёт бездна.
Он показал рукой не «вниз», а будто ткань мира вдруг не выдержала и провалилась.
— Не вода. Не земля. Просто нет. Край уходит, и всё, что на нём, уходит.
Андрей молчал. Это не помещалось рядом с куполом, турелями и мясом, которое они делили по граммам. Но Владимир говорил так, как не говорят, когда придумывают на ходу.
— И под ногами было что-то, — сказал он тише. — Не на поверхности. Ниже.
Он замолчал, будто слово не давалось.
— Закопано? — сам не понимая почему, подсказал Андрей.
Владимир кивнул.
— Не просто. Спрятано.
Он провёл пальцем по кулону, словно гравировка могла подсказать то, чего не хватало в голове.
Внутри у Андрея шевельнулась чистая человеческая жадность — не к деньгам, к выходу. К чему-то настолько важному, что жизнь может сдвинуться с места. Он заставил себя усмехнуться, чтобы не выглядеть голодным.
— Ну вот, — сказал он. — Я же говорил. Клад.
Владимир посмотрел на него долго. Не с раздражением. Скорее с тем спокойным знанием, от которого делается тесно.
— Если это клад, — сказал он, — то не для нас.
И тут Андрея всё-таки кольнуло.
— Конечно, — сказал он быстрее, чем стоило. — Всегда есть что-то не для нас. Не сейчас. Не с нашим лицом.
Слова повисли грубее, чем он хотел. Как если бы говорил не Владимиру, а городу, перекупщикам, всем дверям, которые открывались не ему.
Владимир не ответил на укол. Только ещё раз сжал кулон. И Андрей заметил: пальцы у старика дрожат. Не от холода. От напряжения.
— Самое тяжёлое не остров, — сказал Владимир. — Не огонь. Не прыжок.
Он прикрыл глаза на секунду, будто переводил изображение на внутренний экран.
— Имя.
— Чьё? — почти шёпотом спросил Андрей.
Владимир выдохнул.
— Настя.
Имя прозвучало просто. И от этой простоты стало хуже.
Андрей хотел переспросить, но Владимир продолжил быстро, будто боялся остановиться и потерять нить:
— Я не помню, как она выглядит. Не помню, кто она. Жена? Дочь? Из команды? Не знаю.
Он посмотрел в огонь. На лице проступила усталость — та, которую Владимир обычно прятал за ровностью.
— Но я помню, что обещал вернуться. Это сидит вот здесь.
Он стукнул себя кулаком по груди — не сильно, но так, как стучат в дверь, если хотят, чтобы открыли.
У Андрея поднялось сопротивление. Он был Владимиру должен слишком многое, чтобы позволить себе презрение. Но внутри всё равно жило простое:
Он отмахнулся, как умел в неудобных местах:
— Может, это просто якорь. Имя, чтобы держаться. Чтобы не съехать.
Владимир медленно повернул голову. Взгляд был спокойный, и от этого Андрею стало ещё неловче — как подростку, который заговорил слишком громко в мастерской.
— Может, — сказал Владимир. — Но тогда скажи: почему каждый раз, когда беру этот кулон, я чувствую, что это не просто имя?
Он не спорил. Спрашивал. От вопросов всегда труднее защищаться.
Огонь тихо щёлкнул. На секунду в тишине стало слышно, как купол держит рябь — лёгким, почти невидимым напряжением.
— Ладно, — сказал Андрей уже осторожнее. — Допустим. Настя. Ты уверен, что она вообще… жива?
Слово «жива» вышло тихо. Не потому что он боялся леса. Потому что боялся ответа.
Владимир долго смотрел на кулон, будто пытался прочесть в символах то, что не помещалось в голове.
— Если она не жива, — сказал он наконец, — тогда всё это бессмысленно.
Он поднял глаза на Андрея.
— Меня нашли случайно. Я выжил случайно. В городе оказался случайно. Охотником стал, потому что иначе никак. Если это только случайность — зачем я вообще помню имя?
У Андрея внутри кольнуло злостью. Не на Владимира. На устройство мира, в котором человеку приходится оправдывать собственную жизнь одним словом.
Он хотел сказать что-нибудь правильное. Про смысл, который делают делами. Но под куполом, где утром опять считать заряд и делить мясо, такие слова звучали бы как мусор.
Вместо этого он сказал:
— Потому что мозг цепляется. Он так устроен.
И сразу понял, что опять промахнулся.
Владимир не обиделся. Только коротко кивнул.
— Возможно. Тогда почему руки помнят то, чего не помнит голова?