Василий Евстратов – Гаситель (страница 10)

Оружие действительно неплохо так уверенности прибавило, особенно когда в пригороде нарвался на собаку. Очередную собаку, сколько их еще по округе бегает, но хорошо хоть в этот раз одна была. Эта тварь увлеченно уже кем–то прилично объеденное тело грызла, только хруст стоял, кости в труху перемалывала. И так она этим делом занята была, что до последнего меня не почувствовала, и я, с расстояния метров в семь, тщательно прицелился и… Ruger всё же будет моим основным оружием, ну, после БАЯД-а. Тихий, еле–еле слышный хлопок и обращенная собака свалилась дохлой тушей на только что терзаемый ею костяк.

На этом хорошие новости закончились.

Костяков со вчерашнего дня существенно прибавилось, такое ощущение возникло, будто твари безостановочно всю ночь пировали. И запах… Город полностью пропитался трупным запахом смерти.

В том числе и… Обошел я всё же всех родственников наших с братом друзей и кто бы знал, чего мне это стоило. Особенно когда мертвых или не совсем мёртвых этих самых родственников встречал. Да и так много знакомых лиц увидел: окровавленные, или сами сожрали кого–то или их надкусили; обделавшиеся, стоят покачиваясь или бредут в одном им известном направлении.

Жесть полнейшая!

«Будь проклят тот, кто это всё сотворил!» — скрипел я зубами.

Уже ближе к вечеру, совсем убитый после посещения Лехиной жены, а там то же что и у Светки произошло, та же трагедия. Людку не встретил, а вот ребенка… Нет у Лехи больше ребенка. Как и жены, впрочем, нет, только тварь с ее лицом где–то по городу бродит.

Пришел я в итоге к брату на квартиру, в ней сегодня заночую, так как сил в землянку возвращаться совсем уже нет. Укус почти не беспокоит, пальцами уже вполне нормально шевелить можно. Болит терпимо, пульсация окончательно прошла… в укусе прошла. Зато всё тело теперь ужас как колбасит.

«Видно недолго мне осталось», — отрешенно подумалось.

Но после сегодняшнего дня и всего того что я увидел, мысли о собственной смерти уже как–то совсем не пугали. Я и так, думал что раньше окочурюсь, а нет, еще сопротивляется организм. Хоть уже всё меньше и меньше.

Задернул шторы, чтоб отрешиться от внешнего мира, снова к кровати привязался, только предварительно две полуторалитровые бутылки принесенные с собой рядом на полу поставил. Во рту если еще и не Сахара, то уже близко к ней засуха, а у брата в квартире как назло ни капли воды нет. Поэтому и озаботился в магазин по пути сюда зайти.

Накрылся с головой одеялом, а то что–то меня морозить стало, и довольно быстро даже не заснул, а в какое–то полузабытье впал. И впадал периодически, так как даже не знаю сколько раз я просыпался ночью от кошмаров. Таких кошмаров, что от ужаса подрывался, хватал фонарь, что в изголовье у подушки лежал, в панике осматривался по сторонам… постепенно успокаивался, видя знакомые стены и что никого из приснившихся здесь нет. Жадно пил воду и снова отрубался, до следующего такого же подъема. Но главное утром…

— Я всё ещё жив! — прохрипел полностью пересохшим горлом.

С трудом наклонился, свесил с кровати руку, а там — фига, воды нет, всю ночью выхлебал. И сил что–то у меня в теле не очень много ощущается, кошмары чуть ли не последние вытянули. Если б не нож, рядом на полу с остальным оружием лежавший, то даже не знаю, хватило бы мне сил развязаться.

В итоге напился из гидратора, когда до рюкзака добрался, там еще половина емкости заполнено было. После чего долго сидел здесь же в спальне с тяжелой от многочисленных и не совсем веселых мыслей головой и пытался решить, что дальше делать. Но так и не решил, ясно только что отсюда уходить нужно. В братовой квартире оставаться не хотелось. Вернее, не хотелось чтоб когда он вернется, застал меня здесь у себя зомбаком. Даже представлять не хочу что брат почувствует, а уж когда вынужден будет еще и убить меня, так вообще.

Оглянулся на пороге, окинул мутным взглядом пустую квартиру и…

— Прощай, братан! — выдавил из себя, после чего решительно закрыл за собой дверь.

Выйдя из подъезда на миг замер, просто не представляя куда направиться, ведь всё ранее запланированное еще вчера выполнил, а новые цели просто не к чему себе ставить. Чувствую, что сдохну скоро, так мене погано. Так что постоял немного да и потопал куда глаза глядят.

Глядели, как оказалось, они на выход из города. В какой–то момент мне так паршиво стало, что я реально отключился от внешнего мира — не помню где бродил и как тут в итоге оказался. А оказался я в пригороде в частном секторе. И вот сейчас остановился, замерев, пытался понять как я здесь очутился и не послышалось ли мне то, из–за чего в сознание собственно и вернулся?

Не послышалось, снова за спиной голос прозвучал:

— Та вiн зовсiм някоi, хлопцi! (Да он совсем никакой, парни!)

Медленно обернулся, придерживая правой рукой сбившийся мне под мышку автомат, и всеми силами стараясь удержаться в сознании. Зрение, как и сознание, тоже плыло, и чтоб детали рассмотреть, нужно было приложить немалые усилия.

За спиной у меня, посреди дороги, стоял лысый, небольшого роста и какой–то весь круглый, но при этом крепко сбитый мужик лет тридцати–сорока. Он похоже и говорил, а с противоположных дворов из калиток еще двое как раз выходили и насмешливо на меня смотрели.

Теперь ясно к кому он обращался.

Что удивило, так это их вооружение: двое, в том числе и лысый, в руках арбалеты держали. И только один из этой тройки, самый здоровый из них, был вооружен нормально, держал в руках, если не ошибаюсь, американскии Barrett. Во всяком случае по внешнему виду он похож на него был. Но какой именно — не знаю, не встречал еще такого.

— Що очима блимаеш, Москаль? (Что глазами хлопаешь, Москаль?) — снова обратился ко мне лысый. — Давай, скидай з себе все! Навщо тoбi такi хорошi речi, все одно здохнеш скоро, судячи з твого виду. (Давай, скидывай с себя всё! Зачем тебе такие хорошие вещи, всё равно сдохнешь скоро, судя по твоему виду).

— А якщо сам не помреш, то ми допоможемо, (А если сам не умрешь, то мы поможем), — заговорил второй арбалетчик. А подойдя ближе — рявкнул — Не люблю вас, Москалiв! (Не люблю вас, Москалей!)

Смотрел на этих уродов и в душе разгоралась просто невероятная ненависть. Не только на этих тварей, что ухмыляясь на меня смотрят, но и на тех нелюдей что вирус выпустили, из- за которого матери, не осознавая этого, едят своих детей; на зомби, заполнивших мой родной город; на Димку паскуду, который меня заразил; на…

— Ну що ти дивишся? Що дивишся? Роздягайся, давай! Тiльки аккуратно, без зайвих там смикань. А то… (Ну что ты смотришь? Что смотришь? Раздевайся, давай! Только аккуратно, без лишних там дерганий. А то…) — Не выдержал и третий, что до этого молча стоял, так же ухмыляясь, впрочем. Сейчас же, направив мне в живот дольный ствол своей винтовки с массивным реактивным дульным тормозом, тоже решил меня поторопить. Спешат они, наверное, на тот свет.

Встречались мы в Прибалтике с бандеровцами, видели, что они творили. Достойные потомки своих предков. Так что зародившаяся где–то в груди ненависть теперь полностью акцентировалась на этих тварях, и такое ощущение возникло, будто она, эта ненависть, достигнув какого–то внутреннего предела — взорвалась, разойдясь невидимой волной от меня во все стороны. И этот взрыв принес мне просто невероятное облегчение: в голове стало как никогда ясно, с глаз смыло муть, засуха во рту и та отошла на второй план. Так легко в теле стало, как… как только перед самой смертью бывает.

Улыбнулся облегченно и приготовился умирать, пришло моё время. Нацикам я сдаваться не собирался, пусть лучше они меня пристрелят. Но это уже не пугало. Совсем не пугало. Даже хорошо, что умру не в беспамятстве и меня не сожрут зомби, как и сам им не стану. Умру как воин, о которых немало прочитал в детстве, а потом некоторых и в жизни увидеть довелось. Умру так же как и они, глядя в глаза своей смерти, но и…

«Но и вас я с собой заберу… кого смогу!» — улыбка моя стала еще шире.

Вздохнул полной грудью еще раз и уже готов был начинать, как… началось что–то непонятное.

— Ти чого либишься? (Ты чего лыбишься?) — не понравилась моя улыбка лысому. Отчего его собственная издевательская ухмылка, еще недавно полная превосходства, сменилась сначала на обеспокоенное выражение, а потом его лицо вообще полыхнуло злобой, коей он и взорвался: — Ти чого либишся, падлюка? Та я тебе… (Ты чего лыбишься, падлюка? Да я тебя…)

«Что он меня» — он так и не договорил. Качнулся в мою сторону, сделав один шаг вперед, но тут же замер с открытым ртом. Зато лицо у него продолжало жить своей жизнью: злость сменилась на сильнейшее удивление, удивление переросло в испуг, а испуг уже перерос в полноценный ужас. И он, дрожащим голосом, прошептал:

— Хлопцi, у мене дар пропав! Прискорення зовсiм не вiдгукуеться! (Парни, у меня дар пропал! Ускорение совсем не отзывается!)

Спустя мгновение и здоровяк с Barrett–ом отозвался, не менее испуганным голосом:

— Скрит не працюе! (Скрыт не работает!)

— Сенсорiка не працюе! (Сенсорика не работает!) — одновременно с ним и второй арбалетчик отозвался, испуганно глядя на своих напарников.

И тут же лысый…

— Це ти, падлюко! Ти … Ти… (Это ты, падлюко! Ты… Ты…) — поперхнулся он воздухом, а потом чуть ли не по–девчачьи тонким голосом взвизгнул: — Гасник, хлопцi! Це гасник! Стрiляйте! Вбийте його! Вбийте… (Гаситель, парни! Это гаситель! Стреляйте! Убейте его! Убейте…)