Василий Ершов – Страх полета (страница 7)

— А теперь все Европе задницу лижем. Может, тугриков подкинет.

— Губу раскатал. Самим зарабатывать надо.

— Зачем? Нефти, газа полно, трубы открыты — налетай, подешевело!

— Перекрыть бы им крантик… у нас уже бензин дороже, чем во всем мире.

— Не знаю, как с бензином, а уж керосин-то точно дороже.

— Это ж надо: на нефти сидим, а бензин все дорожает.

— А с ним — вся жизнь дорожает, инфляция…

— Прямо как в Эмиратах… Ну, дураки…

К кому относилось это искреннее «дураки», выяснять не стали.

Дальше разговор повернули на роль государства, на полное непонимание проблем авиации на самом верху:

— Им там интересно только вооружение — боевые самолеты, штуками, на продажу. Да и то: авиапром работал семьдесят лет только на армию; так и не научились делать что-то приемлемое для мирной жизни, все — объедки от военных. Плачутся конструкторские бюро: нет денег, кадры разбегаются, государство не заботится… дай! Дай и дай. Дай — тогда, мол, мы, старики, передадим опыт молодым, и они что-то там придумают современное. — Капитан покачал головой, как о давно решенном: — Нет, нам уже никогда их не догнать!

— Ага, дай. «Боингу» вон никто ничего не давал — сами заработали, в жесточайшей конкуренции, и добились качества.

— Ну, насчет качества не знаю. Я на нем не летал и качества не оценивал. Пилоты вон, особенно молодые, которые летали, в общем, хвалят: говорят, заточен под летчика… Но — соковыжималка…

— А у нас все кабины — военные: шуму много, толку мало; терпи, долетишь — отдохнешь. Тоже соковыжималка.

— Позавчера форточка весь полет выла, закрывался детским матрасиком, потом голова как котел… И сейчас еще чуть, — Климов потер виски. — Или это на погоду… Стареем, Петя.

— Форточка — хрен с ней. Летали в свое время и на открытом По-2. Мы все вытерпим. Тут душа болит: такая огромная, самостоятельная, ни от кого не зависящая авиация, такой опыт за семьдесят лет, такие рекорды, кадры опытнейшие, — кому все это теперь нужно…

— Кому, кому. Им вон, — Климов кивнул в сторону спящего второго пилота.

— Оно им надо? Да они спят и видят этот… стеклянный кокпит. Инглиш зубрят.

Разговор становился все громче, переходя в привычный, чуть ворчливый стариковский спор. И главным в этом споре было понимание того, что, как ни прискорбно, как ни жалко, а никуда не денешься: жизнь нашей гражданской авиации, в общем, не удалась. Не претворилась, так сказать, в детях.

— Это как в иной семье: вроде все внешне как у других, а внутри семьи зреют и зреют противоречия, дети убегают от них, семья разваливается, и к старости становится ясно, что — нет, не удалась жизнь. Не удалась… а жить надо. — У терпеливого Петра Степаныча был немалый опыт в этой части, но, по молчаливому согласию, такие темы в экипаже не обсуждались.

— Жизнь не удалась потому, что мы всегда на задворках у военных. Лампасы командуют небом. Да и у них, что ли, так уж удалась? — Климов вспомнил лицо своего военного друга и крякнул.

— Да уж. — Бортинженер, заскрипев пружинами койки, повернулся лицом к командиру. — Невооруженным глазом ясно видно, что у красноармейцев дела тоже идут к нулю. Эти, горластые… демократы, мать бы их… в своем стремлении угодить той холеной Европе, Америке, бросились чуть не брататься… Аж заспотыкались! С бывшим потенциальным противником! Ах, нам нечего делить! Ах, нам надо дружить! Ах, мы такие же, как все! Мы постараемся, мы научимся, только простите нас, обдуренных большевизмом! Пустите нас в свою цивилизацию! В свое НАТО! Ах, ах!

— Задружился… больной лев с тигром. Только тигр тот, никого не спрашивая и ни на кого не оглядываясь, наводит свои порядки, где хочет. Хозяин! А считаются в этом мире только с силой. Нас вон почему боятся? Потому что — атомная дубина. Ржавая только. А наши правители…

Разговор, перешедший на накатанные до блеска рельсы, увядал.

— У всех беда, Петрович: и у летчиков, и у моряков… Кругом развал, — резюмировал Сергеев и замолк.

Климов тоже замолчал, лег на спину, подложил руки под голову и задумался, глядя в потрескавшийся потолок, из щелей которого высовывались тараканьи усы.

11

У Климова был сосед, списанный военный летчик, бывший командир бомбардировщика, такой же старый и такой же неравнодушный к тому, что творилось нынче в авиации. Они дружили и частенько спорили за бутылкой.

— Нет, ты мне скажи, почему вы, гражданские, считаете, что у вас работа сложнее, чем у нас? — горячился, подвыпив, старый офицер. — Ты, аэрофлот, — знаешь ли ты цену летного часа военного летчика?

Он долго и бессвязно описывал тонкости боевого применения и дозаправки в воздухе, трудности боевых задач, тяжесть постоянных тренировок, сложность оборудования, чувство ответственности защитника Родины, напряжение воздушного боя, страх быть сбитым, неустроенность быта, гарнизонную тоску… Во всем том, о чем говорил, он был уверен и прав — да так оно и было на самом деле.

Климов в спорах больше молчал, иногда только ухмылялся про себя, иногда пытался успокоить упрямого оппонента, но однажды, после очередной рюмки, его прорвало:

— Да знаю я, ты мне сто раз уже это описывал! Верно все! Но вот представь себе, что ты выполняешь сложнейший маневр — и с пассажирами за спиной. Дозаправка в воздухе — с пассажирами за спиной! Боевая задача — с пассажирами за спиной! Катапультироваться — а пассажиры за спиной!

Вот ты говоришь, что у гражданских не налет, а навоз, что наши тысячи и тысячи часов не стоят сотни часов летчика-истребителя. Может, и так, но твой истребитель, или бомбардировщик, никогда не чувствовал тяжести, постоянной, накапливающейся годами тяжести ответственности за пассажиров, сидящих за твоей спиной, тяжести расписания, тяжести экономической ответственности перед авиакомпанией!

Одно дело — на пределе сил выполнять поставленную задачу — понимаю: любой ценой! — а другое — из года в год подчинить свою жизнь расписанию и везти живых людей, в любых условиях, — и довезти живыми! Из года в год, десятилетиями! Думать приходится и про экономию топлива, и про задержки, не дай бог, по твоей вине, и постоянно высчитывать тот предел, когда пятьдесят на пятьдесят — сядешь ли или уходить, а потом оправдываться и психовать на разборе! Катапульты — нет! И налет, навоз этот, изо дня в день, из ночи в ночь, а иногда — еще и еще, ночь и ночь подряд! А пассажир твой за спиной — он ни при чем, он и знать не знает ничего, он думает только об удобствах за свои деньги! И ты должен его обслужить. А ответственность эта висит и висит, постоянно, и снится ночами! У вас хоть об экономии, о финансировании нет забот: государство, худо-бедно, но заботится об армии, а нас бросили, как кутят в прорубь! Бизнес!

Он отирал пот со лба, тряс головой, кривил рот:

— Да что мы все делим, чем мы все меряемся? У каждого своя работа, видит бог, нелегкая; ну да сами выбирали… Нам-то, старикам, уже выпрягаться пора, а мы все спорим: сапоги… пиджаки… Летчики мы! Летчики!

Потом они наливали очередную рюмку и приходили к консенсусу:

— Ладно, давай за тех, кто сейчас летит.

— Давай. Чтоб долетели. Небо — одно для всех.

Небо мирило их, небо, которому они отдали всю жизнь.

Как-то Климов задал старому офицеру ошарашивающий вопрос:

— Ты английский знаешь?

Бомбер удивленно нахмурился:

— А на хрена?

— Ну, вот если бы тебе сказали: будешь знать английский — возьмем опять летать.

Только летать будешь по американским правилам, связь вести на английском. И инструкции все — тоже на английском. И контрольную карту читать — тоже. И между собой…

Старый вояка задумался.

— Так это же… зубрить надо…

— Ну да, зубрить. Все зубрить, чтоб от зубов отскакивало. А экзамен сдавать компьютеру.

Подумав, военный летчик сжал губы, как будто у него во рту оказался кислый лимон, и решительно отмахнулся:

— Нет уж! Я — русский офицер, служу России, летаю на русском самолете… Ладно, пусть — летал… Да и как же это можно — русскому человеку, а все на английском!

— А вот так и можно. И пассажиров возить.

— И они что — зубрят?

— Зубрят, еще как! За такие бабки…

— Погоди: а что — перевести хоть инструкцию нельзя, что ли?

— Нельзя, фирма-производитель запрещает.

Рюмки были давно налиты. Старый военный летчик вдруг, не чокаясь, как за упокой, опрокинул рюмку, крякнул и, не закусывая, выдохнул:

— Я пришел в авиацию не зубрить! Я летать пришел! Я в небо пришел, как в церковь! А мне какой-то поганый эрбас диктовать будет? В моем небе? Нет, кончилась авиация! Кончилась! — И отвернулся, пряча глаза.

12

Димка, лежавший с закрытыми глазами у окна на провисшей неудобной койке, уже давно не спал. Сквозь вялые сновидения пробился и долбил голову этот спор стариков — спор на пошлую, тривиальную, банальнейшую, давно набившую оскомину тему: мол, все рушится, и как быть дальше. Он слушал, и в голове толпились аргументы.

Надо не ахать, а искать пути. Вот он — нашел же свой путь; пусть не в родной стране, пусть за рубежом, но жить там вполне можно, жить по-человечески, без тревог, только надо подладиться под те порядки, — ведь там уже давно порядок, не то что здесь.

А эти, замшелые, не хотят подлаживаться. Им важнее судьба этого несчастного, отброшенного на обочину государства. Оно и понятно: прожили всю жизнь в Советском Союзе, и хочется, чтобы этого совкового существования хватило до конца. Они ищут пути в куче хлама. Они пекутся о смене, которая должна пойти по их стопам, их путем, и — на помойку!